Пока они ждали Циньюань, Ван Цзи с невозмутимым видом рисовал вместе с ним и играл в мешочки с песком. Лю Хуэй-гунцзы был очень милым и вежливым ребёнком. Хотя он украдкой поглядывал на выражение лица собеседника, Ван Цзи находил его очаровательным. Когда он только приютил Янь Шу и Юй Шунь, и даже Хуан И, те все до единого восставали против него и целыми днями придумывали, как бы его разозлить. Вспоминая об этом, он и сам когда-то либо оставлял их без внимания, либо приходил в неописуемую ярость. Эти трое были далеки от звания послушных детей — скорее они напоминали стайку колючих зверьков.
Гунцзы, сидевший перед ним, казался послушной куклой, тщательно созданной для того, чтобы угождать чьим-то вкусам.
Гунцзы, который в этот момент рисовал ландыши, внезапно поднял голову и наткнулся на странный взгляд Ван Цзи. На его лице промелькнуло выражение страха. Было такое чувство, будто некто случайно увидел скрытую тёмную сторону, которую до сих пор никому не удавалось обнаружить.
— Я… сделал что-то не так? Где-то допустил оплошность?
Ван Цзи был поражён. Разве пятилетний ребёнок знает, что значит «допустить оплошность»?
— Мне не нравится, что ты постоянно подстраиваешься под других. Если тебе действительно нравится рисовать, ты не должен обращать на меня внимания, тебе следует с головой уйти в рисунок. Неужели нет ничего такого, чем бы ты на самом деле хотел заняться?
Лю Хуэй-гунцзы приоткрыл рот, но не издал ни звука. Глядя на нарисованные ландыши, он почувствовал, как в голове стало совершенно пусто.
— Ну… нет…
Ван Цзи молчал. Лю Хуэй-гунцзы ждал, что тот скажет хоть слово, даст ему какую-нибудь подсказку, чтобы он мог ответить в тон, но Ван Цзи не произнёс ни звука, просто дожидаясь его ответа.
— Эм, игра в кости… или что-то подобное… это… Вам нравится…?
— Я спрашиваю о том, чем хочешь заниматься именно ты.
Лю Хуэй-гунцзы стоял перед ним, жалко дрожа, словно Ван Цзи его обижал.
Ван Цзи был терпеливее. Лю Хуэй-гунцзы, казалось, перебрал в уме все возможные ответы, которые могли бы понравиться Ван Цзи, но так и не нашёл подходящего. Похоже, оставалось только сказать правду. И тогда гунцзы, словно оставив попытки сопротивляться, пролепетал тихим-претихим голосом:
— Лазать по деревьям… Я хотел бы попробовать один раз. По тому, самому большому дереву…
Это был огромный дуб, росший неподалёку, вершины которого не видели даже взрослые. Озорные дети наверняка бы соревновались, кто залезет выше, заставляя старших изрядно волноваться. «Вот оно что», — подумал Ван Цзи. Само собой, чрезмерно опекающий маленького гунцзы Циньюань-гунцзы ни за что не позволил бы ему туда лезть.
Ван Цзи подхватил Лю Хуэй-гунцзы под мышку, словно свёрток, поднёс к дереву и подставил ладони под его мягкое место.
— Попробуй залезть так высоко, как сможешь. Я буду внизу. Не смотри вниз, смотри только вверх.
— А, э-э?! Но, но ведь…
— Если не полезешь, я тебя спущу. Циньюань-гунцзы уже вернулся…
Это была правда. Они договаривались играть, пока Циньюань не вернётся. Для Ван Цзи это тоже была лишняя морока — если бы тот не полез, было бы даже проще. Ван Цзи потянул его за одежду, но гунцзы не спустился. Он прильнул к стволу, словно цикада.
— Полезу, полезу, я полезу!
Сначала Лю Хуэй-гунцзы действовал осторожно, но вскоре осмелел и начал карабкаться увереннее. Когда возникала опасность, Ван Цзи естественным движением руки или плеча подставлял ему опору, но ребёнок этого совершенно не замечал. Когда до верхушки оставалось совсем немного, Лю Хуэй-гунцзы, тяжело дыша, вдруг вспомнил, что нужно посмотреть вниз. Увидев, как высоко он забрался, он не смог даже вскрикнуть от ужаса — у него буквально душа ушла в пятки.
Ван Цзи тут же поднялся следом и, не говоря ни слова, стащил вцепившегося в ствол Лю Хуэй-гунцзы вниз, на толстую ветку, которая не сломалась бы, даже если бы они сели на неё вдвоём. Ван Цзи, поддавшись азарту, сорвал внизу травинку и принялся дудеть в неё, как в флейту. Гунцзы поднял на него глаза, и тогда он протянул ему другой листок. Гунцзы посмотрел на него и попытался подражать, но звук получился очень странным.
Затем они сидели бок о бок и смотрели на пейзаж. Гунцзы о чём-то думал и упорно молчал, а Ван Цзи было всё равно. Отсюда городские улицы казались расчерченными, словно доска для игры в го.
Столица представала взору необычайно красивой. Хотя в некоторых местах ещё виднелись изъяны, она, несомненно, развивалась и крепла.
Раньше всё было иначе.
Город многократно оказывался в огне войны, престол несколько раз переходил из рук в руки. В те времена чиновники и аристократы вели бесконечные междоусобицы, а улицы были завалены горами трупов и обломками строений. Государственный механизм был практически полностью уничтожен, находясь в полуразрушенном состоянии, подобно брошенной старушке, которая истекает кровью и вот-вот умрёт. Сердца людей, как и сам город, были изъедены и полны дыр — они медленно угасали, словно выгрызенные изнутри насекомыми.
Перед полной осадой Гуйяна, глядя на эту душераздирающую картину, Ван Цзи мог лишь бессильно взирать на происходящее… Он ничего не мог сделать, кроме как уступить столицу Цзяньхуа. На мгновение лицо Ван Цзи исказилось. Что-то изменилось. По сравнению с тем временем, когда он был бессилен, что изменилось сейчас? Раздался звон колокола — настало время, когда Циньюань должен был прийти навестить маленького гунцзы. И тогда Ван Цзи спохватился.
— Пора возвращаться… — пробормотал Ван Цзи и, подхватив гунцзы, спустился на землю.
— Мы увидели любопытный пейзаж, Лю Хуэй-гунцзы. Тебе было весело?
Гунцзы немного помялся, а затем тонким, как писк комара, голоском попросил:
— …Тот случай… про то, что я лазал по дереву… пожалуйста, не говорите старшему брату. Он… он будет ругаться…
Ван Цзи посмотрел на гунцзы сверху вниз. Оказывается, в итоге ничего не изменилось. Этот гунцзы, пока рядом находится человек, чьей любви он жаждет, будет бесконечно подстраиваться под его вкусы и перекраивать самого себя. Поэтому, какие бы шаги ни предпринимал Ван Цзи, ничего нельзя было изменить.
В его сознании промелькнуло лицо Цзяньхуа. Король, которому после смерти шестой наложницы по-прежнему не было ни до чего дела. Да, сколько бы Ван Цзи ни лез из кожи вон, он всё равно ничего не мог изменить.
Ван Цзи скривил губы и холодно произнёс:
— Понятно. Тогда давай поиграем в мешочки с песком, пока не пришёл Циньюань-гунцзы.
Гунцзы тут же опустил голову с таким видом, будто совершил ужасную ошибку, но это выражение сохранялось лишь до тех пор, пока не появился его горячо любимый Циньюань-гунцзы. Услышав шаги Циньюань-гунцзы, гунцзы мгновенно вновь расцвёл в милой и невинной улыбке, докладывая ему, что сегодня он играл в мешочки и рисовал. Ван Цзи слушал эти слова с видом постороннего наблюдателя.
Такова реальность: если разделять идеалы и действительность, жить становится немного легче. И всё же он не хотел сдаваться, хотел иметь мечту. А ещё когда-то он думал… что и сам способен что-то изменить.
Ван Цзи посмотрел на голое грушевое дерево, лишённое листвы. В то время все спрашивали, почему он так спешит.
На самом деле… всё из-за того случая, когда он сидел на дереве вместе с гунцзы и видел ту картину.
То были улицы города, лишённые изъянов. Хотя окончательная планировка ещё не была завершена, город был полон сил и надежд, он пульсировал, словно кровеносные сосуды. Это нельзя было сравнить с прежним Гуйяном, в котором не было ни одного целого места, заброшенным и похожим на разбитую доску для го.
Этот мир Ван Цзи желал построить очень давно, но воплотил это в жизнь не он.
Столица — та страна, которая когда-то напоминала умирающую старуху, — возродилась до такой степени.
Однако в этот момент Цзяньхуа и черноволосый… У Ван Цзи внезапно закружилась голова. Кто это был?
Но Цзяньхуа в то время словно оставил гарем позади; с видом человека, которому совершенно не было дела до борьбы за власть при дворе, он просто пустил всё на самотёк, не выказывая ни малейшего намерения вмешиваться. Разумеется, он ни на миг не ослаблял внимания к государственным делам.
Никто не сказал бы, что Цзяньхуа изменился. Но в глазах Ван Цзи Цзяньхуа стал совершенно другим человеком по сравнению с прежним собой.
Когда-то он бежал по дороге, усыпанной черепами, уничтожая каждого, кто вставал у него на пути или просто не приходился по нраву, и так пробился к нынешнему дню. Демонический господин Цзяньхуа, с самого основания перестроивший страну Цветных Облаков, правя ею с сокрушительной силой и умом. Если бы в тогдашнем императорском дворе какие-нибудь хитрецы осмелились вести себя вызывающе, Цзянь Хуа-ван, не дав им закрепиться, непременно казнил бы их, просто сочтя слишком надоедливыми.
Однако неизвестно с каких пор Цзянь Хуа-ван перестал что-либо делать и двигаться вперёд. Весь мир вместе с Цзянь Хуа медленно замер и покатился под откос, и никто не мог этого остановить.
Видя это, Ван Цзи только и мог, что в одиночестве копить гнев; он оставался глух к советам окружающих и нанёс удар по сторонникам Циньюань. В итоге именно Ван Цзи оказался тем, кого вынудили уйти со сцены.
Раздался звонкий звук — Ван Цзи небрежно перебрал струны циня. Какое-то время после того, как Циньюань приговорили к изгнанию, Ван Цзи изредка заглядывал в Хоугун, чтобы поиграть на цине.
Там он и обнаружил маленького гунцзы, который в поисках старшего брата начал блуждать по Хоугун подобно призраку. Маленький гунцзы порой сидел, сжавшись в комок в каком-нибудь углу, и со стороны казался грудой грязного тряпья. В этой всклокоченной шевелюре ещё можно было с трудом распознать ребёнка, но то, как этот комок лохмотьев шевелился и брёл куда-то, выглядело так, словно чья-то тень была насильно отделена от тела. Он был безучастен, лишён души и бесцельно скитался лишь для того, чтобы отыскать исчезнувшую неизвестно куда истинную сущность.
Была глубокая ночь; Ван Цзи нашёл в соседней комнате покрытый пылью цинь и впервые коснулся его струн. Хотя он упрямо отказывался играть даже по приказу Цзянь Хуа-вана — причины он и сам толком не понимал, знал лишь, что это не было искуплением или чем-то подобным. Спустя мгновение Ван Цзи услышал всхлипы — это были раздирающие душу рыдания.
Несмотря на то что этот гунцзы во всём потакал чужим вкусам, его искренний плач впервые тронул Ван Цзи. Хоть он и не чувствовал вины, ему пришлось признать, что он действительно отнял у этого гунцзы и сердце, и горячо любимого старшего брата.
Постепенно плач стих. Ван Цзи на цыпочках подошёл взглянуть: маленький гунцзы уснул в углу крытой галереи. Одиноко свернувшись клубочком в холодном коридоре, он походил на кем-то выброшенное одеяло. На его лице застыло выражение наивности и одиночества, словно он продолжал что-то искать даже сквозь слёзы. Увидев это, Ван Цзи впервые почувствовал, что видит истинный облик этого гунцзы. Тот гунцзы, что мгновенно подстраивался под любого, кто был рядом… быть может, только в такие минуты одиночества он мог явить своё настоящее «я»? С каких пор это началось? Ван Цзи не знал.
Только тогда Ван Цзи преодолел разделявшую их дистанцию, поднял гунцзы на руки и отнёс в спальню.
После этого, в те редкие разы, когда он бывал в Хоугун, Ван Цзи всегда играл на цине неподалёку от покоев Шестой наложницы или в местах, где блуждал маленький гунцзы. Но едва почуяв чьё-то приближение, он тут же убирал руки от струн.
Даже встречаясь с маленьким гунцзы в Хоугун, тот не приближался к нему и не проявлял к Ван Цзи нежности. Для Ван Цзи это тоже оставалось загадкой.
— Я подумал и решил, что с тех пор мало что изменилось…
Даже не получая в ответ ни строчки, он ничуть не падал духом — вероятно, потому что привык к такому. Ван всё так же оставался тем гунцзы, созданным для того, чтобы полностью потакать чужим прихотям. Желание Ван Цзи сблизиться с ним, его беспокойство — всё это, если вспомнить, возникало лишь тогда, когда тот был «не таким», как когда он рыдал у гроба Юй Шуня.
— Так что нечего тебе там постоянно околачиваться… — вполголоса проговорил Янь Шу, очищая яблоко от кожуры, словно видел Ван Цзи насквозь.
Возможно, так оно и есть… Ван Цзи промолчал и, подцепив зубочисткой кусочек яблока, с хрустом его откусил. Затем, поддавшись внезапному порыву, он коснулся циня, которого не касался уже долгое время, и заиграл «Цанъяо-цзи».
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
