Время словно застыло, осталась лишь тишина.
Среди всего этого лишь Ван Цзи безмолвно и стремительно шёл вперёд. Он методично сражал одного за другим воинов с факелами. Огни гасли по очереди, а те, кто почуял неладное, с криками пускались наутёк. Вскоре здесь вновь воцарился мрак; пламя слабело, и силуэт Ван Цзи тоже растворился во тьме.
Наконец до Ван Цзи, словно он очнулся, донеслись стоны и яростные крики. В этом хаосе он привычно прокладывал себе путь, устраняя одну преграду за другой. Для Ван Цзи, привыкшего к поражениям, схватка с превосходящими силами противника была делом привычным. В тени дрожащих огней казалось, будто лишь он один остался в живых, и всё вокруг было пропитано зловещей атмосферой.
Ван Цзи неплохо видел в темноте и заметил Лю Хуэй-гунцзы, который неподвижно сидел в углу. Пробравшись сквозь толпу, он подобрал его. Сквозь руки передалось то тепло, что свойственно лишь детям. Ощутив этот жар и вес, Ван Цзи, к своему удивлению, ощутил спокойствие: значит, не только он один всё ещё жив и способен двигаться. Право же, с этим гунцзы сладу нет…
Подхватив гунцзы на руки, Ван Цзи стремительно, словно в танце, пробивался сквозь брызги крови. Он направился к покоям гунцзы, ведь этот уголок был слепым пятном, о котором все забыли. Всё оказалось именно так, как он и думал: во дворце, подобном обители призраков, где вечно не горело ни единого огня, не было никаких ловушек. Здесь преследователи наконец отстали.
В коридоре Ван Цзи сразил последнего из тех, кто гнался за ними. Наконец-то опасность миновала, и он тяжело выдохнул.
В глухой ночи намело сугробы — совсем как в этом мире, где не видно будущего.
Ван Цзи вздохнул над грелкой и прижал её к себе. В этой спальне, как и говорили, не было света — здесь никогда не зажигали ламп, горела лишь одна, которую он сам разжёг огнивом.
Гунцзы смотрел на Ван Цзи не мигая, будто и не было только что никакой резни. Возможно, он снова стёр эти воспоминания. И хотя с этим ничего нельзя было поделать, гунцзы оставался всё таким же, как прежде.
Ван Цзи обречённо усмехнулся, не слишком заботясь об этом. Для его нынешнего состояния это было даже неплохо.
— Давно не виделись, Лю Хуэй-гунцзы…
— Давно не виделись, Цан-чжи-цзюнь…
Ван Цзи не понял, почему его так назвали, и пристально посмотрел на гунцзы. Цан-чжи-цзюнь. Во всём нынешнем императорском дворе было лишь одно имя, связанное с этим титулом. Оно принадлежало кровавому тирану с красотой, подобной ледяной горе, и улыбкой, словно молодой месяц, — Цзянь Хуа.
Ван Цзи явственно ощутил, что Цзянь Хуа находится где-то здесь, в Хоугуне, или совсем рядом. Будто он откуда-то подсматривает за всеми этими глупыми и безобразными сценами.
Когда Ван Цзи отряхивал снег и пыль с гунцзы, тот схватил его за руку и прижал к своей щеке, словно в тоске не желая отпускать. Ван Цзи смотрел на него и, что случалось редко, не стал его отталкивать. Возможно, потому что в тот миг в гунцзы не было ни капли притворства. Весь последний год он бродил в одиночестве по пустому саду, и теперь впервые на его лице отразились чувства. Это было выражение лица того, кто хочет подойти ближе, коснуться, убедиться в реальности происходящего, а убедившись — выплакаться от всей души. Ван Цзи не был настолько жестоким, чтобы потревожить столь искреннее одиночество.
— Лю Хуэй-гунцзы… как ты там оказался?
— Услышал звуки циня… — Ван Цзи промолчал. Действительно, стоило зазвучать музыке, как этот гунцзы, верно, шёл на звук, ковыляя всё ближе, и этот раз не стал исключением. Ван Цзи поправил челку. Ему всегда удавалось ускользнуть, но теперь в его душе поселилось странное чувство, будто бежать некуда. Радость от того, что удалось исполнить невероятно сложную «Цанъяо-цзи», была безнадёжно испорчена этим единственным слушателем. Какая ирония.
Если бы не это, сейчас…
— Почему-то среди этого снега мне показалось, что этой ночью я исчезну… — сказал гунцзы.
Ван Цзи внезапно опустил голову и посмотрел на него. Ван Цзи больше не был нужен никому при дворе. Его приближённых изгнали, а само его существование было подобно чуме. В его жизни вечно повторялись одни и те же события. И в этот раз… даже он сам начал чувствовать, что в нём не нуждаются. Единственным, кто ещё мог пожалеть его, был этот маленький одинокий гунцзы, на которого, как и на самого Ван Цзи, никто не обращал внимания.
Снегопад усилился, хлопья начало задувать прямо в коридор. Путь впереди терялся во тьме, как и дорога его собственной жизни.
Поддавшись внезапному порыву, Ван Цзи в первый и в последний раз задал этот вопрос. Он протянул гунцзы руку.
— Лю Хуэй-гунцзы, хочешь уйти со мной? Со мной. Покинем этот город, бросим всё — ты хочешь уйти вместе?
Ван Цзи знал: этот слабый, зависящий от чужой привязанности гунцзы наверняка согласится. Но…
— Нет, я не пойду, — отрезал гунцзы.
Ван Цзи был поражён его твёрдой улыбкой и решительным, спокойным голосом.
— Я не пойду. Здесь моё место.
Ван Цзи увидел на лице гунцзы решимость жить во что бы то ни стало, даже в глубоком одиночестве. Забыть всё дурное — это способ сбежать. Но гунцзы не хотел бежать от этой ужасной реальности и выбрал иной, единственный путь: не отступать и до последнего сражаться за то, чтобы остаться на своём месте.
— Прежде ты спрашивал меня, чего я хочу на самом деле… Я никогда не задумывался об этом. Но… когда я смотрел на тот пейзаж рядом с тобой, у меня перехватило дыхание, я не мог вымолвить ни слова. Только тогда я почувствовал, что даже один человек может чего-то достичь, если приложит усилия.
— Но я так и не поблагодарил тебя. И солгал старшему брату Циньюань. После этого… все воспоминания о том, как мы лазали по деревьям, стали какими-то странными, и то, как ты играл со мной, тоже кажется неправдой. Поэтому я решил больше тебе не лгать… Старший брат исчез, я остался совсем один. С тех пор я много раз думал о том, чего же я хочу на самом деле… И теперь я скажу прямо, Цан-чжи-цзюнь… Я буду ждать здесь, пока старший брат не вернётся.
Хотя гунцзы весь озяб от холода, он изо всех сил улыбался — искренне и стойко, без тени лести. Ван Цзи взял гунцзы за озябшие, раскрасневшиеся щёки, и лицо его исказилось. Почему бы просто не притвориться, что ничего не знаешь, и не покончить со всем этим, сбежав и обретя покой?
Хуан И до самого конца пытался увести Ван Цзи за собой. Отовсюду один за другим прибывали гонцы и письма. Подчинённые ему аристократы тоже, несмотря на угрозу заточения или смерти, желали оставаться под началом Ван Цзи и уговаривали его бежать. Но Ван Цзи так и не смог всё бросить и медлил до сегодняшнего дня.
Ван Цзи вспомнил прекрасную столицу, которую видел вместе с гунцзы. Когда-то он верил, что, пусть и с трудом, но ещё может что-то сделать. Если только останется ещё ненадолго. Город, разъедаемый изнутри, постоянно разрушающийся… Но он так ничего и не смог совершить. До каких пор он, точно дурак, будет повторять одно и то же?
— Как долго ты собираешься ждать? — Он словно спрашивал самого себя. А может, и вправду произнёс это вслух.
— До того дня, пока дорогой мне человек не поймёт, что я больше не нужен, — ответил гунцзы.
Ван Цзи наконец-то признал собственный ответ — некий голос твердил: пожалуйста, скорее беги. Этот голос был назойливым, тяжёлым, Ван Цзи постоянно его игнорировал, думая, что стоит лишь избавиться от него, как станет легче. Но именно этот голос позволил Ван Цзи выжить. До тех пор, пока он не перестал его слышать. До тех пор, пока не осознал, что больше не нужен этой стране.
— А что потом? — если такой день настанет… ответ Ван Цзи уже был предрешён.
Гунцзы сначала замялся, но затем, словно на что-то решившись, поднял голову и, глядя на Ван Цзи, сказал:
— А потом мы сможем снова пойти вместе? Ты подождёшь меня?
Выражение лица Ван Цзи стало странным: казалось, он одновременно и улыбается, и плачет.
Подул порыв ветра, и лиловое одеяние рода Цзы взметнулось вверх. Сяогунцзы спросил: ты подождёшь меня? У Ван Цзи был лишь один ответ. Он ответил что-то совершенно обыденное. Но ветер был слишком силён, и сяогунцзы, возможно, не услышал. Однако Ван Цзи не собирался повторять дважды.
Раздался звон — это подал голос стоящий рядом Ганьцзян. Ван Цзянь Хуа проигнорировал этот звук.
Внизу, в Хоугун, повсюду мелькали огни факелов. Гулко звенели доспехи, скрещивались мечи и копья. Доносились яростные крики и приказы уносить тела… Поистине ностальгические звуки.
Чувствовался и знакомый запах. Кровь, трупы, пороховой дым, смешанный с гарью — всё это бурлило в неистовом жаре.
В окутанном тьмой Сяньдунгуне Ван искренне улыбнулся, глядя сверху вниз на пожарище войны, скрытое метелью.
— В его духе, его сила ничуть не увяла с годами. И вы прекратите так мрачно ухмыляться. Неприятно смотреть… — С этими словами из темноты вышел черноволосый первый министр.
— Ну… такая ничтожная осада — это просто напрасная смерть… Сколько он уже уложил?
— Около двадцати человек. Остальные перебили друг друга сами. Подобно вихрю, он сражал любого, кто вставал на пути, единым взмахом меча и мчался прочь.
Всё это случилось из-за того, что туда ворвался самый младший гунцзы, но Цзянь Хуа не стал произносить это вслух. Было ли это случайным стечением обстоятельств или велением судьбы?
И всё же сегодняшняя «Цанъяо-цзи» принесла глубокое удовлетворение. Было несколько причин, по которым Ван Цзи позволялось входить в Хоугун, и эта музыка гуциня была одной из них. Перед Ваном он ни за что в жизни не стал бы играть.
Первый министр украдкой взглянул на профиль Вана. На застывшем, подобно льду, лице, как и прежде, читались уныние и глубокая тоска… Ради чего стоит жить. Ван Цзи когда-то спрашивал об этом, но именно это и сам первый министр желал бы знать.
Ван меланхолично улыбнулся:
— А я больше всего люблю Ван Цзи в те моменты, когда он убивает…
Это случилось двадцать лет назад. В Юй Дунпо провинции Хун Ван Цзи впервые ступил на поле боя, и тогда же Цзянь Хуа впервые встретил его. В тот день Цзянь Хуа увидел залитого кровью юношу, который, волоча за собой Мосе, прорубал себе путь через ряды врагов, постепенно превращаясь в прекрасного злого духа.
— Бросаться на помощь ребёнку, что перед глазами, и при этом совершенно хладнокровно убивать незнакомых людей. Кажется ли это противоречивым? Я так вовсе не считаю. Мне нравится, как он, стремясь к цели, произносит красивые речи и при этом лишает жизни бесчисленное множество людей.
Первый министр понимал, что тот имеет в виду. Когда Ван Цзи убивал, в нём всегда проявлялась непостижимая красота, от которой невозможно было отвести взгляд. Словно изящный и прекрасный хищник на охоте, он видел лишь направление, в котором двигался. С того самого момента, как он выжил в своей первой битве, он никогда не колебался — даже если ради спасения другого человека должен был погибнуть весь его род до последнего человека.
Ван Цзи ничуть не изменился. Однако ни Ван, ни первый министр не чувствовали к нему пресыщения.
— Может быть, именно в этом причина — он сияет ярче всего каждый раз, когда проигрывает…
— Только, пожалуйста, ни в коем случае не говорите об этом Ван Цзи-дажэнь… Это ведь совсем не похоже на похвалу…
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
