Невероятно, но хотя Ван Цзи по-прежнему его игнорировал, та призрачная аура, что окружала короля в детстве, полностью исчезла. Да и каким там призраком — раньше Лю Хуэй, вероятно, казалось, что у него даже тени нет. Ему вечно чудилось, что его руки пусты и ничто ему не принадлежит. Именно из-за этого безразличия ко всему Лю Хуэй не мог взглянуть в лицо собственной никчёмности и не выносил Ван Цзи, который был его полной противоположностью.
— Тебе не кажется это странным, Хуйцзе? — с улыбкой спросил Лю Хуэй. Это был первый раз за вечер, когда на его лице расцвела улыбка. — Когда я встречаюсь с Ван Цзи, то вечно стою в стороне и жду конца, словно жалкий бездомный пёс. А когда Ван Цзи уходит, на душе почему-то становится неспокойно. В итоге кажется, что нужно непременно вернуться к прежнему состоянию.
— И в чём же здесь странность?
— Теперь мне это кажется очень странным. Тогда, когда я собирался сбежать из дворца, я встретил Ван Цзи, и почему-то мои ноги словно приросли к месту, — пробормотал Лю Хуэй, а Хуйцзе слушал его, не проронив ни слова.
— И тогда я отбросил мысли о побеге. Подумал, какой же он бессердечный, почувствовал себя несчастным и в слезах последовал за ним обратно во дворец.
Да, этот король, словно промокший под дождём бездомный пёс, хотел вернуться к прежней жизни и бежал вслед за Ван Цзи. Почему-то казалось, что этот облик короля был напускным. Когда Юй Шунь умер, Хуйцзе думал так же. Тогда появился Ван Цзи, и Лю Хуэй пришлось нехотя подняться. Ван Цзи не протянул ему руки, он вовсе не был добр к нему. Лю Хуэй знал, что Ван Цзи его игнорирует, отвергает и не любит. И всё же почему он просто замирал, когда видел Ван Цзи?
С тяжёлым сердцем король преследовал его, и даже если спотыкался, то находил способ двигаться дальше, возвращаясь снова и снова. То же самое было и десять лет назад, когда пала столица. Лю Хуэй знал, что за стенами дворца его ждёт верная смерть, и всё равно хотел бежать. У него не было сильного желания оказаться где-то конкретно, он лишь хотел знать, куда ушёл Ван Цзи. Он понимал, что если оглянется, то не сможет идти вперёд. Это было всё, что Хуйцзе мог предположить.
Хуйцзе чувствовал в словах короля некое несоответствие, поэтому он продолжал стоять перед ним, ничего не записывая.
Лю Хуэй внезапно понял: даже если Ван Цзи его игнорирует и ненавидит, это неважно — король лишь хотел, чтобы Ван Цзи оставался там, где его можно увидеть. Ван Цзи всегда стоял перед ним. Он не вошёл бы в клетку короля, как это сделал Юй Шунь — тот, вероятно, сам, дрожа, вошёл внутрь. Лю Хуэй лишь хотел, чтобы Ван Цзи оставался в пределах досягаемости.
Когда Юй Шунь умер, Хуйцзе увидел в глазах короля глубокое отчаяние.
— Ступай и верни Ван Цзи, я хочу кое-что узнать, — произнёс тогда Лю Хуэй. Теперь Хуйцзе понимал: тогда король хотел уйти не ради Ван Цзи, а ради того, чтобы самому покинуть этот похожий на тюрьму дворец. Он никогда не делал и впредь не станет делать ничего ради других.
…Нет, когда Юй Шунь умер, Лю Хуэй приказал вырвать все паучьи лилии в загородном дворце, и выражение его лица тогда было немного похоже на нынешнее.
— Что именно Лю Хуэй хочет узнать? — напоследок спросил Хуйцзе.
Король плотно сжал губы и не ответил. Возможно, он и сам не знал, что именно хочет выяснить.
Хуйцзе не сказал, принимает ли он приказ короля. Он поднялся и велел Ли Ин, ждавшему снаружи, войти.
Ван Цзи отдал указания слугам и быстро направился в спальню. Потайная дверь в комнате открылась, и в лицо пахнуло застоявшимся воздухом. Столкновение спёртого тепла комнаты с уличным холодом заставило Ван Цзи вздрогнуть, и каждая клетка его тела пробудилась. Давненько он не чувствовал ничего подобного.
В тёмной комнате долгие годы покоились пурпурное облачение и Мо-се. Ткань цвета глицинии источала пугающе прекрасное, холодное сияние. Ван Цзи видел его не впервые. В первый раз — во время своего первого похода, тогда оно было на плечах его отца. Во второй раз — во время решающей битвы за столицу, когда он надел его сам.
К слову сказать, десять лет назад блеска этого пурпурного облачения не было видно. Он был уверен, что победа должна достаться ему, но как же вышло, что в итоге он оказался проигравшим?
Пурпурное облачение изначально было полным комплектом. Ван Цзи когда-то продал его, чтобы собрать деньги на участие Юй Шуня в государственных экзаменах. Юй Шунь и остальные тогда твёрдо заявили, что раз Ван Цзи поставил на них всё, что имел, то в будущем он обязан выкупить весь комплект обратно. На самом деле полное облачение для не слишком высокого Ван Цзи было обузой — тяжеленные доспехи при ходьбе издавали громкий лязг. Ван Цзи решил, подобно насекомому на стебле бамбука, сбросить тяжёлый панцирь и ловко накинул облегчённую версию пурпурного облачения, отказавшись от полного вооружения.
Закончив сборы, он вставил ногу в стремя. Хотя он не садился на лошадь десять лет, навыки верховой езды, казалось, ничуть не притупились, и он всё так же уверенно держался в седле. В тот миг, когда он коснулся стремени, Ван Цзи словно почуял смрад крови и грязи с полей сражений. Лук и колчан были готовы, узда и поводья казались знакомыми, а Мо-се сверкал сталью. Ван Цзи подготовился ко всему. Он тяжело вздохнул. Теперь даже обычный вздох давался ему с трудом.
Больше всего Ван Цзи любил Лазурный меч своего покойного Саньгэ. В первом бою Цзянь Хуа переломил его пополам, но в то время это был единственный меч, которым владел Ван Цзи. Позже он попросил Безымянного великого кузнеца перековать обломки, и тогда тот стал его мечом по-настоящему. Если тыл Ван Цзи оберегал Лин-ван, то впереди его защищал Лазурный меч.
За всю жизнь Ван Цзи только Лазурный меч мог назвать «своим». Однако десять лет назад сын Цзянь Хуа переломил его надвое. И сделал это не сам Цзянь Хуа, а именно его сын — легко и просто сломал меч пополам.
После того случая Ван Цзи больше не пытался восстановить Лазурный меч. Хотя у него был договор с Безымянным великим кузнецом, у него не осталось на это душевных сил. Этот Лазурный меч был так похож на его собственную жизнь. Размышляя об этом, он понимал, что сейчас в Поднебесной царит мир и спокойствие, эпоха великих перемен постепенно уходит в прошлое, а потому Ван Цзи отринул даже былую страсть. Вместе со сломанным мечом в его сердце поселилась пустота. Пылавший в груди огонь постепенно угас, и теперь он просто дожидался смерти. Хуйцзе говорил, что его жизнь — это череда потерь. Так и было. Постоянно лишаясь чего-то важного, он дошёл до того, что терять стало нечего. Даже сам он теперь почти…
— Не проявляй к нему ни капли сочувствия. Это тот человек, который с улыбкой на лице будет отнимать у тебя всё, что тебе дорого, одно за другим.
Но тем, кто отнимал всё у Ван Цзи, был вовсе не Лю Хуэй. Хотя в сокровищнице Ван Цзи уже не хватало двух драгоценных вещей.
Мо-се ярко сиял перед Ван Цзи. С того момента, как он впервые обнажил этот меч в своём первом походе, прошло пятьдесят лет.
Ван Цзи не любил этот меч. Он до сих пор помнил ту тяжесть, которую ощутил, когда впервые вытащил его из ножен. Возможно, потому, что меч вобрал в себя слишком много человеческих жизней. При каждом взмахе казалось, что уходят все силы, а при ходьбе его приходилось волочить за собой. Он уже и не помнил, не выбросил ли он его когда-то, сочтя слишком тяжёлым.
Затем он снова увидел Мо-се вблизи двадцать пять лет назад. Хотя стояла поздняя осень, в заднем дворце шёл снег. Мо-се сиял в комнате маленького гунцзы, словно поджидая его.
Двадцать пять лет пролетели в мгновение ока, и Мо-се снова оказался перед его глазами. Ван Цзи невольно горько усмехнулся.
— И ты тоже до крайности упрям… ничего с тобой не поделаешь.
Теперь единственным соратником, который должен был остаться подле Ван Цзи, был этот самый Мо-се. Ничего не поделаешь. Ван Цзи очень любил эту фразу. Она пришла из строки классического стиха: «Цветы опадут, и ничего тут не поделаешь». Ван Цзи, возможно, именно из-за этих слов и полюбил всё стихотворение. Ничего не поделаешь, так надо, всё в порядке.
Внезапно Ван Цзи подумал о Хун Сюули. Эта девушка, должно быть, ненавидит его, однако узнать это он уже никак не мог. Но всё же со временем она поймёт. Стоит ей лишь шаг за шагом идти своей дорогой, повидав то же, что довелось повидать ему, и в конце концов её мнение о нём наверняка изменится. Ван Цзи был простым, словно вещь повседневного обихода; таким незаметным и преданным людям редко выказывают почтение, и он совсем не походил на государственное сокровище вроде меча Мо-е. — И тут глаза Ван Цзи широко распахнулись.
Какой лёгкий. Меч Цан, неизменно пребывавший с ним долгие годы, в его руках казался куда легче, чем он помнил. На самом же деле, возможно, его сердце зажглось мыслью о спасении, оттого и меч Цан ощущался почти невесомым. — Какая глупая мысль. Сейчас ему уже за шестьдесят, он лишь считает дни до собственной смерти. Разве могут его нынешняя выносливость и силы сравниться с тем, что было в тринадцать лет? Это невозможно.
(Неужели пока я лежал в постели, вор улучил мгновение и похитил мой меч!)
Действительно, подозрительно. Ван Цзи в спешке немного вытянул меч Цан из ножен. Лезвие отразило ослепительно яркое белое сияние, в то время как рукоять и ножны были чернее теней преисподней. Ван Цзи ничего не сказал и вернул меч на место. …Клинок сиял так великолепно, будто оружие подменили. Наверняка тот вор заменил прежнее лезвие на новое, более совершенное. Иного объяснения не найти.
В конце концов Ван Цзи взглянул на лежащие на столе соломенное чучело и свистульку из травы. Он взял свистульку и легонько дунул в неё:
— Фу-у…
Чего же он на самом деле желал? Ван Цзи на мгновение замер, а затем вновь горько усмехнулся. Погладив чучело по голове, он вернулся в потайную комнату. В этой тесной каморке уже десять лет хранились его сокровища. Куда бы Ван Цзи ни отправлялся и что бы ни происходило, он неизменно возвращался сюда. Так тянулись десятилетия. …Но какую жизнь он прожил? Теперь он всего лишь немощный старик. Уголок его рта дёрнулся в самоироничной усмешке. А затем он в очередной раз покинул эту маленькую комнату.
Выйдя наружу, Ван Цзи ощутил резкий удар холодного ветра в лицо. Стояла поздняя осень, но было невообразимо морозно. Пока он шёл по дороге, слышался треск веток, ломающихся под тяжестью инея. Дни стали короткими, а ночи длинными; небо, несмотря на дневной час, уже совсем потемнело. Возможно, пойдёт снег. Ван Цзи улыбнулся. Да, непременно случится снегопад не по сезону.
Слуги уже подготовили коня, сбрую, воду, провизию, факелы и огниво; предусмотрели даже снаряжение на случай снега. Любимый конь, словно почуяв перемены, возбуждённо заржал. Он был всё так же бодр. Последний из знаменитых скакунов рода Ван. Хотя Ван Цзи всегда предпочитал белых лошадей, этот вороной жеребец полюбился ему с первого взгляда. Быть может, он напоминал ему о Лин-ване. Масть такая же, как у дома Лин-вана, да и норов весьма схож.
Внезапно Ван Цзи ощутил чьё-то присутствие позади. Он услышал мерное шуршание плаща при ходьбе — это был один-единственный человек. Тот, кто неизменно поддерживал его, какое бы поражение он ни потерпел. Он впервые встретил такого человека. …Прошло пятьдесят лет, и за спиной Ван Цзи больше не осталось никого, кто стоял бы за него так же твёрдо. Совсем никого. Окружавшие его люди один за другим исчезали, будто отсеянные через сито, и в итоге он остался совсем один. Тех, кого он мог бы призвать к себе на службу, больше не осталось.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
