Его поредевшие волосы, заколотые деревянной шпилькой, в тусклом свете масляной лампы на стене небесной тюрьмы казались совершенно седыми. Вэй Янь тяжело вздохнул:
— Были слова об «отречении» от престола, к тому же наследный принц стяжал славу мудреца и привлекал к себе талантливых людей. Даже если история с храмом при жизни была лишь происком фракции шестнадцатого принца, покойный император, боюсь, окончательно перестал доверять наследнику. Неудивительно, что в тот год покойный император воспользовался случаем, чтобы сурово покарать всех приспешников наследного принца. Это вынудило того ради спасения самому вызваться в Цзиньчжоу, надеясь ценой воинских заслуг вернуть себе расположение отца.
Судя по сегодняшнему дню, решение наследного принца отправиться в Цзиньчжоу лишь подлило масла в огонь!
Ведь в глазах покойного императора наследный принц тем самым вознамерился официально прибрать к рукам военную власть. Его слава в народе и так уже почти затмевала величие самого государя, а если бы он обрёл ещё и авторитет в армии… слова об «отречении» стали бы явью.
В глубине глаз Вэй Яня промелькнула лёгкая усмешка:
— Семья Цзя была амбициозна, и разве покойный император об этом не знал? Она была лишь послушным псом, которого он сам же и возвысил, чтобы уравновесить влияние семьи Ци. Когда наследный принц погиб в Цзиньчжоу, шестнадцатому принцу, разумеется, тоже было не выжить.
Зрачки Тао-тайфу сузились, он был поражён этими словами.
Значит… то, что шестнадцатый принц оказался в ловушке в Лочэне, на самом деле тоже подстроил покойный император?
Вэй Янь посмотрел на Тао-тайфу и произнёс:
— Покойному императору нужны были лишь послушные сыновья.
Тао-тайфу в этой небесной тюрьме вздохнул уже несчётное количество раз. Трудно было понять, подавлял ли он в сердце гнев или же считал происходящее полным абсурдом, но в его глазах читались и скорбь, и смятение.
С древних времён императорская семья была самой бессердечной!
Наверное, наследный принц Чэндэ в те годы слишком хорошо понимал волю государя, потому и старался всегда быть послушным сыном.
Но как только у императора зародилось подозрение, а наследник при этом не был заурядным человеком, то, как бы послушен тот ни был, всё стало бесполезно…
На сердце у Тао-тайфу было невыносимо тяжело.
Снаружи, кажется, снова пошёл снег. Несколько снежинок залетело внутрь через проём в потолке.
Вэй Янь опустил ещё один камень на шахматную доску:
— С того момента, как наследный принц отправился в Цзиньчжоу, а шестнадцатый принц, вняв наветам, поехал в Лочэн, это уже была безвыходная партия.
— Покойный император использовал Жунъинь как заложницу, чтобы заставить меня на полпути вернуться в столицу. Тогда всю вину за поражение в Цзиньчжоу можно было свалить на меня. Старый генерал Ци уже скончался, а когда погиб Се Линьшань, наследовавший его власть над войсками, то Вэй-ши из Цзиньяна стали изменниками и мятежниками, оклеветавшими наследника и осквернившими внутренние покои дворца. Разве не должен был каждый желать их смерти? А что до семьи Цзя, которая долгие годы творила произвол лишь благодаря его попустительству, — стоило ли их бояться? Из всех тех обвинений, что Юйшитай годами подавал против них, достаточно было выбрать любое и покарать по всей строгости, и благоденствию семьи Цзя пришёл бы конец.
Тао-тайфу выглядел совершенно подавленным и не мог вымолвить ни слова.
Ветер занёс снежинку в чашу, стоявшую у руки Вэй Яня, и та мгновенно растаяла.
В воде отразились его холодные и неподвижные фениксовые глаза:
— Беременность Жунъинь была ложной. Это была лишь ловушка, чтобы заманить меня в сети и подтвердить обвинение в разврате в задних покоях. Чтобы помочь мне бежать, она подожгла дворец Цинъюань, сказав, что пока жив наследный принц и пока семья Ци не повержена, покойный император ничего не сможет ей сделать.
В уголках его рта, запечатлевших следы прожитых лет, притаилась горечь:
— Но я тогда не знал, что покойный император уже подготовил безупречный план убийства наследного принца в Цзиньчжоу. Приговор ей к смерти за прелюбодеяние и принуждение меня вернуться были лишь последним шагом в его замысле. О том, что случилось позже, тайфу уже знает. Дворец омыл кровью я. Клеймо позора на Мэн Шуюаня тоже наложил я. План покойного императора был поистине безупречен: после событий в Цзиньчжоу все улики указывали на меня. И первыми, кто желал моей смерти, были бывшие подчинённые Линьшаня.
У Тао-тайфу во рту стало горько. Теперь он наконец понял, почему Вэй Янь никогда не упоминал о делах прошлых лет. Ему просто нечего было сказать в своё оправдание.
Наследный принц Чэндэ и Се Линьшань погибли в Цзиньчжоу, а он, отправившись за подкреплением, на полпути вернулся в столицу, после чего устроил резню во дворце. Кто бы ни услышал это, никто не поверил бы в невиновность Вэй Яня.
К тому же… причину своего возвращения он, в силу своего характера, ни за что не открыл бы миру.
В конечном счёте, лишь чувствуя вину перед совестью, он с головой бросился в ловушку, когда покойный император использовал супругу Шу, чтобы погубить его.
Тао-тайфу казался ещё более поникшим. Глядя на снежинки, медленно падающие из проёма, он скорбно вздохнул:
— Национальное бедствие…
Слова об «отречении» посеяли семена беды. Наследный принц по доброте своей не придал им значения, но из-за отсутствия строгости к подчинённым слухи дошли до ушей покойного императора, и с этого всё началось.
Если смотреть на ту партию спустя годы, кого винить?
Винить ли Вэй Яня за те роковые слова? Наследного принца за мягкость в управлении? Семью Цзя за коварный замысел с храмом? Или же покойного императора за его безжалостность и коварство?
В конце концов, всё это сплелось воедино и привело к кровавой драме в Цзиньчжоу.
Потомки отчаянно ищут истину, но эта истина… слишком горька и полна ран.
В отличие от скорбного Тао-тайфу, лицо Вэй Яня оставалось холодным и твёрдым, как и прежде:
— Я не наследный принц. Если кто-то хочет убить меня, я первым уничтожу его. Семья Суй столько лет жила, поджав хвост, и я не трогал их лишь потому, что после падения Цзиньчжоу на северных рубежах не осталось людей. Нужна была хоть какая-то армия, чтобы сдерживать идущих на юг людей Бэйцзюэ. В пятнадцатый год Юнпин я наконец вынудил семью Суй поднять мятеж. Я собирался отправить другого человека на подавление, но семья Суй успела донести до Се Чжэна слухи о подоплёке кровавой резни в Цзиньчжоу. Если бы он вёл себя смирно и не расследовал дела прошлых лет, я бы, исполняя последнюю волю сестры Вань, сохранил ему жизнь. Но раз уж он решил искать правду… я убил бесчисленное множество членов клана Се, пытавшихся расследовать это дело, одним больше, одним меньше — неважно.
Тао-тайфу в печали не знал, что и сказать.
Черты лица Вэй Яня становились всё более суровыми:
— В день дворцового переворота, не будь у него козыря в рукаве, его кровь уже окропила бы врата Умэнь. Сегодня я оказался в его руках. Победитель становится правителем, проигравший — преступником, я готов признать поражение.
Сказав это, он закрыл глаза. Даже сидя среди сухой соломы, он сохранял одинокое и величественное достоинство, подобно незыблемой скале.
Тао-тайфу ещё долго сидел в одиночестве, опустив последний камень в их партии, а затем медленно поднялся.
— Эта партия наконец-то доиграна… — прошептал он.
Снежная крошка, падавшая сверху, оседала на его волосах. В это мгновение он казался совершенно седым.
Дойдя до поворота, он на миг замедлил свои нетвёрдые шаги и хрипло обратился к молодому человеку, стоявшему за стеной:
— Ты всё слышал?
Стоял лютый холод. С карнизов над темницей свисали ледяные иглы. В тусклом свете одинокий силуэт у окна застыл в безмолвии.
Кровавая корка прошлого наконец была сорвана, и обнажившаяся истина всё ещё сочилась кровью.
Но тот ребёнок, что когда-то рос в поместье Се и часто вскрикивал по ночам от кошмаров, пройдя через горы трупов и моря крови, обрёл сердце твёрдое, словно железо. Даже эта жестокая правда, представшая перед глазами, не могла поколебать его холодного безразличия.
Мелкий снег, залетавший в окно темницы, тонким слоем покрыл холодные кирпичи в углу. Ледяной ветер гулял по переходам. Не слишком плотное сукно облегало крепкую и статную фигуру молодого человека. Он больше не был тем хрупким мальчиком и теперь мог сам подпирать собой небеса.
— Благодарю, учитель, — голос его был холодным и хриплым.
Се Чжэн поклонился Тао-тайфу и направился к выходу из небесной тюрьмы шаг за шагом, не спеша, уверенно и твёрдо.
Тао-тайфу посмотрел на его холодную, отстранённую спину, затем оглянулся в сторону камеры Вэй Яня и, преисполнившись печали, снова вздохнул.
Этот старый разбойник напоследок явно сказал всё это намеренно.
Семнадцать лет он использовал себя как точильный камень, чтобы в итоге выковать для династии Да Инь этот острейший клинок.
Время течёт неумолимо, герои уходят в мир иной. Кровавое дело Цзиньчжоу теперь виделось лишь шахматной партией времён эпохи Цишунь. Генералы, сановники, императоры и принцы в те годы были лишь фигурами на этой доске, и каждый вёл свою игру, превращая страну в руины.
В последний раз Тао-тайфу чувствовал такую щемящую тоску, когда сам надзирал за войсками на фронте, а его жена и дети погибли под клинками иноземцев. Сегодня, спустя столько лет, горечь в его сердце была ещё сильнее.
Он медленно, ковыляя, шёл к выходу. У каменного окна на повороте он увидел, как сияющая, точно яркое солнце, Фань-гунян спрыгнула с коня и с улыбкой остановилась перед молодым человеком, вышедшим из тюрьмы с печатью скорби на лице. И тогда холод, окутывавший его, кажется, начал постепенно таять. Он взял поводья из рук девушки, и под кружащимся снегом они вдвоём пошли прочь.
В печальных глазах Тао-тайфу наконец промелькнула добрая улыбка.
Хорошо, что этот клинок обрёл свои ножны.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Мне вдруг стало так грустно, что слезы сами покатились из глаз. Вэй Янь так одинок. И даже перед лицом неминуемой смерти он сказал слова, которые должны помочь племяннику (для которого он так много сделал) без сожалений лишить его жизни. Се Чжен стал тем великим хоу благодаря стараниям дяди. Это жестоко и в то же время необходимая мера. В мире, где власть придержащие неумолимо вырождаются в глупцов, мздаимцев и просто жестоких тиранов, без такого человека нельзя. И зная в чем была его ошибка, дядя растил Се Чжена без тепла и поддерки, так закалялась сталь. Это все жутко и печально
Я все думала что Се Чжен окажется сыном Вэ Яня и этой наложницы
А мне вот печально, грустно и непонятно, чего все эти императоры так боялись своих сыновей? Ну ты вырастил порядочного, умного, способного сына, который может стать достойным приемником. Ну так ведь отлично! Все родители мечтают, чтобы их дело было передано детям и процветало! А эти сживали со свету… они что, думали жить вечно? Поправил свое – передай другому, а сам вон займись еще чем-то, ведь в е равно тебе сохранят и богатство, и все твоих жен с наложницами, и имущество…
Почему жалеть?! Не надо считать что Се Чжэн стал Хоу благодоря Дяди. Если б Дядя не убил его родителей то у Се Чжена была добрая и тепла семья и его отец дал б ему более чем дал его Дядя . Что с того что он стал Хоу но в глубине души обиды, одиночество и без семьи. Дядя считал что Се Джэн ему должен за то что тот его воспитал 17 лет тоже не правильно. Это Дядя лишил его родителей а теперь Се Джен ему должен. Думаю нет.