Когда Минчжу ещё ждала замужества в девичьих покоях, она слышала от момо, что рожать детей будет очень больно, но она не ожидала, что настолько.
Одежда на её теле была мокрой, словно её только что вытащили из воды. Несколько прядей чёрных волос прилипли к её лицу, она бессильно лежала на кровати, смертельно бледная, крепко сжимая руками простыни. От боли она не могла издать ни звука, казалось, будто каленое лезвие ворочалось в её животе.
Повитуха, боясь, что она прикусит язык, разжала её губы и вложила в рот чистую влажную салфетку. Повитуха крепко сжала её руку:
— Гунян, ты ещё потерпи, раскрытие ещё не началось.
Минчжу всегда была человеком, крайне боящимся боли, и то, что она терпела так долго, уже было подвигом. Истязаемая приступами накатывающей резкой боли, она была готова лишиться чувств. Она с трудом приоткрыла влажные веки; уголки её глаз покраснели, а взгляд был жалобным. Она уже была готова расплакаться, не в силах больше терпеть.
Видя, что ей совсем плохо, повитуха поспешно достала заранее приготовленный женьшень, осторожно вынула из её рта влажную салфетку и велела держать корень во рту, чтобы поддержать силы.
— Гунян, каждой женщине так больно рожать. Даже если не можешь терпеть, должна, если не ради себя, то ради ребёнка, — повитуха вытерла холодный пот с её лица и продолжила говорить, не давая ей впасть в беспамятство. — Тебе ни в коем случае нельзя засыпать, если уснёшь, ребёнок не сможет выйти.
Минчжу всей душой хотела провалиться в сон. Её грудь мерно вздымалась, и если бы не открытые глаза, было бы невозможно понять, спит она или бодрствует.
Повитуха приняла роды у многих, поэтому при виде такой сцены не запаниковала. До рождения было ещё далеко, нужно было подождать ещё несколько страж, прежде чем ребёнок благополучно явится на свет.
— Гунян, не хочешь ли чего-нибудь съесть?
Минчжу сейчас ничего не могла проглотить. Она покачала головой и упавшим голосом произнесла:
— Не нужно.
Она не только не хотела есть, боль измучила её до такой степени, что её подташнивало.
Повитуха сказала:
— Всё же поешь немного, боюсь, когда придёт время рожать, у тебя не хватит сил.
Минчжу с бледным лицом ответила:
— Хочу сладкого.
Повитуха в такой момент не знала, где искать для неё сладости. Она вспомнила, что в кухне осталась пиала куриного бульона, и ей только и оставалось, что разогреть его и дать ей выпить несколько глотков.
Хунлин, вцепившись в воротник лекаря, притащила его в дом. Лекарь был просто лишён слов из-за этой грубой и невоспитанной женщины! Совершенно не внемлет доводам!
Он поправил измятый ею ворот, в гневе раздувая усы и тараща глаза:
— Ты нерассудительна!
Хунлин огрызнулась:
— Моя цзецзе едва жизни не лишилась, а я ещё должна рассуждать с тобой. К тому же разве вы, лекари, не должны спасать умирающих и помогать раненым?
Лекарь не мог ни побить её, ни переспорить. Он дрожал всем телом и яростно кричал:
— Разве я не говорил тебе, что мне ещё нужно идти осматривать другого больного?
Хунлин нахмурилась и уверенно заявила:
— Мне всё равно, моя цзецзе важнее.
Только что в аптекарской лавке, глядя, как этот старик неспешно собирает медицинский ящик, ничуть не торопясь, она поняла, что у того, к кому он шёл мерить пульс, наверняка нет серьёзной болезни. У дверей аптекарской лавки его ждала повозка, значит, та семья точно была либо богатой, либо знатной, и недостатка в одном лекаре у них не было.
— К тому же у дел есть важные и второстепенные, срочные и несрочные стороны, а здесь на кону две человеческие жизни.
Раз дело дошло до этого, старый лекарь тоже не стал с ней препираться, чтобы не умереть от гнева.
Когда Хунлин уже собиралась втолкнуть старого лекаря в комнату, оттуда донёсся жалобный крик.
Она никогда не слышала, чтобы Минчжу кричала так жалостно, ей самой стало больно от этого звука.
— Быстрее заходи внутрь!
Лекарь в этот момент оказался в затруднительном положении. При родах, если только жизни не угрожает опасность, ему действительно не подобало входить.
Повитуха, услышав голос Хунлин, поняла, что та привела лекаря. Придерживая колени Минчжу, она обернулась и крикнула через дверь:
— Подождите пока, ребёнок вот-вот родится.
К счастью, хотя здоровье этой Мин-гунян было слабым, ребёнок лежал правильно.
Повитуха неустанно повторяла Минчжу:
— Гунян, тужься сильнее.
Минчжу тяжело дышала, от боли она уже онемела и ничего не чувствовала, сейчас она держалась только на последнем издыхании.
Неизвестно, сколько прошло времени, Минчжу казалось, что она умирает, когда наконец послышался тонкий плач.
Повитуха обмыла тело сяогунян тёплой водой, завернула ребёнка в пелёнки и поднесла к глазам Минчжу. Она сказала:
— Гунян, посмотри, это девочка, она так похожа на тебя.
Минчжу бросила один взгляд и, не в силах больше держаться, лишилась чувств.
Повитуха уложила ребёнка в колыбель, принесла воды, чтобы обмыть Минчжу и смыть следы крови, а заодно сменила простыни.
Закончив со всеми делами, она вышла из комнаты и, глядя на Хунлин, произнесла:
— С гунян всё в порядке.
Затем с улыбкой обратилась к лекарю:
— Благодарим, что проделали этот путь.
Сказав это, она подала знак Хунлин, чтобы та дала немного серебра.
Лекарь проделал путь впустую, но зла не держал. Благополучный исход всегда лучше беды. Он не взял серебра, лишь сердито взглянул на Хунлин и, указав на неё пальцем, сказал:
— В следующий раз не будь такой грубой!
У Хунлин было хорошее настроение, поэтому она не стала с ним спорить и просто стояла, принимая его наставления.
Во дворе внезапно стало шумно. Это прибежал пристав, получив жалобу от ученика из аптекарской лавки.
Хунлин с первого взгляда узнала в этом приставе того самого человека, который в прошлый раз стучал в дверь для проверки жильцов. Она невольно почувствовала вину и, не раздумывая, опустила голову.
Пристав тоже узнал её. Прищурившись, он перевёл взгляд с одного на другого:
— Что здесь происходит?
Хунлин побоялась, что повитуха сболтнёт лишнего, и заговорила первой:
— Моя цзецзе родила.
— Разве твоя цзецзе не уехала с мужем в деревню?
— Моя цзецзе презирает бедность и любит богатство! Жизнь в деревне была тяжёлой, вот она и вернулась.
— Вот как? — пристав слушал с недоверием. — А то, что ты силой увела лекаря, как объяснишь?
— Это всё недоразумение!
Во дворе царил беспорядок. Хунлин долго уговаривала пристава, убеждая его, что каждое её слово — чистая правда, а сама она ни в чём не виновата.
В конце концов Хунлин, скрепя сердце, достала из своей шкатулки конфеты, которые жалела даже для себя, и раздала по несколько штук каждому приставу, сказав, чтобы они разделили радость по случаю рождения ребёнка.
У пристава возникло любопытство по отношению к её сестре, которую он никогда не видел, но он не спешил, в будущем ещё увидит. Глубокой ночью он наконец увёл людей.
Лекарь тоже устал, но отдыхать ему было некогда. Ему ещё нужно было отправиться в особняк знатного гостя, чтобы измерить пульс и выписать лекарство.
Чжао Ши в этот час по большей части не спал. Слуги видели, что в его кабинете всё ещё теплится свет свечи, и никто не смел его беспокоить.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
