Есть вещи, о которых всегда нужно говорить.
Было бы хорошо, если бы действительно удалось скрывать это всю жизнь, но она всё ещё мучилась от той боли, и Чжао Ши было трудно оставаться безучастным.
На лице Минчжу застыло отсутствующее выражение, и лишь спустя мгновение до неё, казалось, с опозданием дошли его слова. Её изящные брови медленно сошлись на переносице, а в тёмных зрачках постепенно разлилась боль.
Она заворожённо смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.
Чжао Ши пристально смотрел ей в глаза, его протянутая рука одеревенело застыла в воздухе.
Сжавшись всем телом, она с ужасом в глазах забилась в угол, напоминая натянутую струну циня.
Чжао Ши медленно приблизился к ней и опустился на колени у её бёдер. Неизвестно когда его глаза покрылись красными прожилками, а бледное лицо сделалось совершенно бескровным. Его кончики пальцев мелко дрожали, когда он холодным большим пальцем коснулся её щеки. Его голос, точно налитый свинцом, прозвучал хрипло и неприятно:
— Ту чашу вина приготовил не я.
В голове у Минчжу всё ещё царил сумбур, и лишь спустя долгое время она, кажется, осознала подтекст его слов. Её взгляд, устремлённый на Чжао Ши, изменился: отчуждение сменилось страхом.
Откуда он мог знать о том вине?
И почему вдруг заговорил о вещах, о которых не должен был знать?
Неужели Чжао Ши тоже видел сны? Но он не из тех, кто верит в сверхъестественные силы призраков и божеств, и тем более не из тех, кто поверит в нелепые сны.
Разве что…
Разве что он такой же, как она.
Минчжу пробрал озноб, она невольно вздрогнула и произнесла:
— Я не понимаю, о чём ты говоришь.
Чжао Ши сжал её дрожащую руку. Веки были так напряжены, что это причиняло боль. Он глубоко вдохнул, и раздирающая мука в груди постепенно утихла. Он сказал:
— То вино приготовила Шэн Лин.
Минчжу больше не могла притворяться, будто не понимает, но какой смысл в том, что Чжао Ши говорит ей это сейчас? Она до сих пор чувствовала удушающую боль, когда вспоминала, как в тот раз её хватали за подбородок и насильно вливали вино.
Та чаша вина была подобна ножу. Он разрезал ей горло, а затем искромсал пять плотных и шесть полых органов в её теле. Выжег их дочиста.
Минчжу изогнула уголки губ в холодном смешке. Она подняла взор, и в её покрасневших глазах вспыхнули яростная ненависть и обида:
— Какой прок в том, что ты говоришь мне это?
Он хочет сказать ей, что не собирался её убивать?
Но разве во всём, что он делал тогда, он видел в ней человека? Если бы у него к ней была хоть капля искренности, он бы не поступал столь деспотично.
К тому же, в тех отчётливых снах она собственными глазами видела, как он велел поднести ей вино.
Без тени сожаления.
Без малейшей неохоты расставаться.
Минчжу была вне себя от гнева, её грудь бурно вздымалась, а дыхание стало прерывистым:
— Неужели в то время ты и вправду не желал моей смерти? Ты на каждом шагу твердишь, что любишь меня, но что именно ты во мне любишь? Это лицо? Или что-то другое? У меня нет ни талантов, способных заставить тебя изменить своё мнение и увидеть во мне нечто иное, ни достаточно почтенного происхождения. Тебе просто нравится это тело.
Когда она говорила это, её захлестнули эмоции, и слёзы невольно покатились из глаз.
Она словно обращалась к самой себе и в то же время к нему:
— Поэтому, если бы ты захотел меня убить, я бы смогла это понять. Моё существование, кажется, порочило твоё доброе имя.
Он — безупречно чистый благородный муж, холодный и отрешённый наследный принц, подобный луне.
Ему не пристало держать тайную любовницу.
И тем более не следовало держать тайную любовницу до того, как он возьмёт в жёны тайцзыфэй.
Рука Чжао Ши дрогнула от её обжигающих слёз; он понимал, что его объяснения звучат бледно и неубедительно.
— Тот кубок прошёл через мои руки, я велел придворному врачу проверить его содержание. — Он запнулся, и даже сам Чжао Ши не знал, стоит ли ему продолжать.
Действительно ли стоит об этом говорить?
Хватит ли у него смелости?
Чжао Ши негромко усмехнулся, и в этой усмешке сквозила горечь:
— В вино подмешали снадобье, из-за которого нельзя забеременеть.
Минчжу била дрожь, губы её побелели, а растерянность в глазах постепенно сменилась глубоким неверием.
Чжао Ши обхватил её щеки ладонями, пальцы почти не могли удержать её из-за жара слёз. Превозмогая резкую боль в сердце, он произносил каждое слово, словно делал надрез ножом:
— И я не стал их останавливать, притворившись, будто ничего не знаю, и позволил им поднести ту чашу тебе.
Минчжу на самом деле вовсе не хотела плакать, те похожие на правду, но ложные сны уже давно дали ей ответ.
Чжао Ши продолжал:
— Я не знаю, когда то вино подменили.
У Минчжу кружилась голова, в теле не осталось сил, и она, стиснув зубы, молча впилась в него взглядом полных обиды глаз, застланных слезами.
Чжао Ши испугался, что она прикусит язык, поэтому слегка надавил пальцами, разжимая её челюсти, и подставил свой палец. Он сказал:
— Укуси меня, не причиняй вреда самой себе.
Минчжу не стала церемониться. Острые зубы с силой вонзились в его палец, и даже почувствовав вкус крови, она не остановилась.
Чжао Ши тоже было больно, но по сравнению с мукой в сердце боль в пальце была ничтожна.
Спустя долгое время, вдоволь излив свой гнев, Минчжу наконец разжала зубы. Её побелевшие губы окрасились его кровью в нежно-красный цвет. Она тихо проговорила:
— Разве ты чем-то отличаешься от Шэн Лин?
Разве важно теперь, что было в той чаше? Это не имело значения.
Отношение Чжао Ши к ней с самого начала и до конца было как к безделушке: умрёт она или пострадает — не имело значения.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
