Солнце поднималось всё выше, слепящим диском повиснув прямо над головой. Горячий воздух, казалось, обжигал кожу, и куда ни глянь — всё вокруг искрилось белым нестерпимым светом.
Лицо Фу Тинъюнь пылало от зноя, крупные капли пота стекали со лба и висков, застилая глаза, но она упрямо всматривалась в северо-восточную сторону.
Именно там остался Хуайинь!
Но у неё не было даже возможности бросить на него хотя бы последний прощальный взгляд.
Взору открывалась лишь удручающая картина: куда ни глянь — потрескавшиеся от засухи поля да высохший бурьян, и ничего более.
Знай она всё наперед, выезжая из города, получше бы разглядела родной Хуайинь.
Нынче она считается «умершей» — стало быть, и служанки, прислуживавшие в её покоях, должны были уже «поправиться»?
Кто же именно выкрал и вынес из дома её личные вещи?
А как же Люэ и Ханьянь? После всего случившегося матушка, должно быть, держит их возле себя, пока не улягутся слухи, а там решит их судьбу. Посторонним кажется, будто Люэ и Ханьянь взлетели до небес, снискав милость хозяйки, но сами-то они всё прекрасно понимают и, верно, трепещут от страха!
А мамушка Чэнь? Сяоцзэ пропала — как же она теперь оправдается перед старшей тётушкой?
Если старший дядя узнает, что её спас какой-то мужчина, он, пожалуй, втайне задумается над словами Цзо Цзюньцзе.
Интересно, как в семействе Фу отнеслись к её «исчезновению»?
Действительно ли Цзо Цзюньцзе сбежал, испугавшись наказания за преступление, как судачат люди, или же семья Фу с ним тайно расправилась?
При этой мысли Фу Тинъюнь слегка покачала головой.
Цзо Цзюньцзе — цзюйжэнь. Какими бы дерзкими ни были члены рода Фу, они едва ли решились бы на убийство человека с ученым чином, тем более что родная сестра Цзо Цзюньцзе — жена старшего двоюродного брата, а сам он — единственный продолжатель рода Цзо…
Чем больше она думала, тем сильнее охватывало её нетерпение: хотелось сию же минуту оказаться подле матери и выведать всё без тайн.
В душе зрела и смутная тревога: неужели матушка проболтается старейшинам рода о том, что она отправилась к дяде?
Да нет, не должна!
Матушке ведь было ведомо, что старшие вознамерились с ней расправиться.
Но почему же тогда матушка не нашла способа подать ей весточку заранее? Впрочем, она была не только её матерью, но и невесткой рода Фу… А быть может, матушка решила, что когда всё утихнет, сообщить старейшинам не составит вреда…
Терзаемая сомнениями, Фу Тинъюнь пребывала в полном смятении.
Чжао Девятый глядел на Фу Тинъюнь, повесившую голову, точно завядший под солнцем бутон лилейника, и в душе его росло беспокойство.
Всю дорогу их сопровождала лишь пыль, поднимавшаяся до небес, и вокруг не находилось ни единого листка, чтобы укрыться от зноя. Необходимо было найти пристанище и переждать полуденный зной, иначе девушка если и не свалится с солнечным ударом, то совершенно обессилеет, а без воды это станет прямой бедой.
Чжао Девятый оглядывался по сторонам на ходу и наконец приметил поодаль развалившийся соломенный навес.
Судя по всему, то было временное укрытие, срубленное сторожем поля.
Он невольно усмехнулся.
Как говорится, лучше хоть что-то, чем вовсе ничего!
Утешая себя этой мыслью, Чжао Девятый вместе с А-Сэнем подпер один край навеса и велел мальчику припроводить Фу Тинъюнь внутрь на отдых.
Земля под ногами раскалилась, будто жаровня, и хотя солома над головой худно-бедно заслоняла солнце, прохлады Фу Тинъюнь так и не ощутила. Однако, видя, как Чжао Девятый и А-Сэнь стоят под палящими лучами, обливаясь потом, она прониклась к ним искренней признательностью.
— Девятый господин, А-Сэнь, под навесом всё ж посвежее, заходите и вы укрыться от зноя! — сказала она, потеснившись в самый угол шалаша.
Они и без того прилагали все силы, чтобы защитить её, и держаться за пустые этикетные условности в таком положении было бы вершиной неразумия.
— Не стоит! — Чжао Девятый достал из тачки бурдюк с водой и паровую булочку-маньтоу, протягивая их Фу Тинъюнь: — Поешьте и передохните, в час Юй снова двинемся в путь. — И, повернувшись к А-Сэню, велел: — Постереги госпожу Фу. Раз тут стоял навес, неподалеку должна быть деревня, пойду разведаю!
А-Сэнь звонко откликнулся: «Есть!», а Чжао Девятый шагнул прочь, даже не обернувшись.
Ела-то она последний раз еще в час Инь, полбулочки да полпиалы воды, так что, несмотря на жару, Фу Тинъюнь давно уже мучили голод и жажда.
Она запила водой и откусила пару кусочков.
Булочка слишком долго лежала и совсем высохла, так что крошки, подобные сухому жесткому мучному порошку, сыпались на колени.
Подняв голову, Фу Тинъюнь увидела А-Сэня: тот сидел на корточках возле тачки, с тоской разглядывая бесплодные поля, и со скуки выводил прутиком круги на пыльной земле.
— А-Сэнь, разве тебе не жарко? Почему воды не попьёшь?
А-Сэнь почесал затылок и лишь глупо заулыбался в ответ.
Фу Тинъюнь приподняла бурдюк:
— Доставай свою пиалу, я отолью тебе немного.
А-Сэнь даже не шелохнулся:
— Госпожа, эту воду господин для вас приберег… А мне пить полагается только в час Юй.
Фу Тинъюнь обомлела.
Она, конечно, понимала, что с водой туго, но видя, как Чжао Девятый всякий раз выдает ей лишь по капле, думала, что они экономят наравне. Ей и в голову не приходило… Посмотрев на воду и маньтоу в своих руках, она мягко спросила:
— И хлеб тебе тоже полагается только в час Юй?
А-Сэнь лишь задорно хихикнул.
Фу Тинъюнь разломила маньтоу пополам и протянула ему кусок:
— Я одна всё равно не осилю, держи половинку.
А-Сэнь не взял:
— Господин велел: маньтоу есть только в час Юй.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
