Кончик его языка едва коснулся её ладони, и Юю от щекотки залилась звонким смехом. Она вытерла ладошку платочком и только после этого принялась за свою половинку.
Чуньбин спросил её:
— Вкусно?
— Вкусно! — с явным нескрываемым удовольствием кивнула Юю.
Чуньбин, глядя на неё, и радовался, и грустил. Радовался оттого, что Юю понравилось его угощение, а грустил оттого, что лакомства было так мало и Юю не поела вволю.
Он невольно сжал кулаки, и в его чертах проглянула решительная, неукротимая твердость:
— Юю, я буду усердно учиться и, когда вырасту, тоже стану Великим секретарем. И тогда ты сможешь есть столько персиковых пирожных, сколько твоей душе угодно!
— А? — Юю от изумления широко раскрыла ротик и уставилась на Чуньбина, совершенно не понимая, какая связь между её любовью к персиковым пирожным и тем, станет ли он Великим секретарем…
Вечером, когда Третья сестра вернулась в свои покои, личная служанка, помогавшая ей расчесывать волосы и снимать шпильки, заметила, что на руке хозяйки нет браслета. Поразмыслив мгновение, она с улыбкой спросила:
— Вы подарили браслет юной госпоже?
Третья сестра кивнула и улыбнулась:
— Эдакая крошка, просто загляденье! Девятой сестре повезло больше, чем мне. — В её голосе прозвучала нескрываемая зависть.
— И то правда! — Пожилая служанка, убирая шпильки в шкатулку, с улыбкой продолжила: — Юная госпожа не только лицом хороша, но и нравом кроткая, в столь малые лета уже умеет заботиться о братьях… И кому только достанется эта радость взять её в жены…
У Третьей сестры от этих слов стукнуло сердце. Она долго сидела перед зеркалом, не произнося ни слова.
Когда служанка принесла воду и пригласила хозяйку умыться, Третья сестра поднялась и сказала:
— Пойду гляну, легли ли Чуньбин и Юаньсяо. — И отправилась во флигель к сыновьям.
Юаньсяо уже сладко посапывал, а Чуньбин с прямой спиной чинно сидел за столом и выводил иероглифы.
Третья сестра подошла, присела рядом с сыном и с улыбкой спросила:
— Сегодняшние прописи еще не закончил?
— Закончил, — Чуньбин отложил кисть и почтительно ответил: — Я решил с сегодняшнего дня писать каждый день на пятьсот иероглифов больше.
Третья сестра изумилась.
Чуньбин почтительно произнес:
— Пока отца нет рядом, мне надлежит быть еще более строгим к себе.
Увидев, что сын сам стремится к знаниям, Третья сестра, разумеется, обрадовалась, но все же напутствовала его:
— И все же береги здоровье, не принуждай себя сверх меры.
Чуньбин почтительно откликнулся и снова сел за стол выводить иероглифы.
Тогда Третья сестра спросила про персиковое лакомство:
— …Как ты додумался приберечь его для Юю?
Рука Чуньбина, державшая кисть твердо, точно молодая сосна, вдруг дрогнула, и жирная капля чернил упала на желтоватую бумагу:
— Я… я забыл про него, а сегодня, когда разбирал сундуки, случайно нашел. И тут как раз зашла троюродная сестра, вот я и отдал ей… — Поначалу он говорил сбивчиво и заикаясь, но затем его речь стала более гладкой.
Третья сестра мягко улыбнулась, погладила сына по голове и ушла к себе отдыхать.
Чуньбин с облегчением перевел дух. В его памяти всплыл чистый образ Юю со светлой ласковой улыбкой, и на его губах тоже заиграла невольная улыбка.
С тех пор Третья сестра стала осторожно наблюдать за Чуньбином и Юю.
То ли в силу возраста, то ли из-за мальчишеского задора, Юаньсяо, Си-гэ и Сюй-гэ постоянно норовили устроить шумную возню. Юю то присоединялась к их забавам, то, точно старшая сестра, строго призывала их к порядку. Чуньбин же почти никогда не участвовал в играх младших: большую часть времени он в одиночестве читал книги, и лишь изредка с улыбкой поглядывал со стороны. При этом его взгляд почти всегда останавливался на Юю — он то выручал ее из затруднений, то помогал ей опекать Юаньсяо и младших братьев.
Сама же Юю относилась к Чуньбину со всей простотой и обыденностью: вела себя как обычно, а порой даже досадовала, считая, что старший троюродный брат лезет не в свои дела.
Чуньбин же неизменно сохранял ровный, добрый нрав. Как бы Юю к нему ни относилась, он всегда оставался мягким, приходил по первому её зову, а порой прибегал и вовсе без зова.
Третья сестра невольно сочувствовала сыну.
Ее личная пожилая служанка с улыбкой заметила:
— Юной госпоже лишь чуть больше семи лет. Госпожа слишком уж торопит время.
Третья сестра рассмеялась, выкинула эти мысли из головы и больше не вмешивалась. Каждый день они с Фу Тинъюнь то на кухне пробовали печь новые виды сладостей, то рисовали свежие узоры для вышивок, то шили детям носки и нагрудники.
Дети тем временем разделились на три группы. Каждое утро Чуньбин и Юаньсяо учились под руководством своего домашнего учителя в южном кабинете во внешнем дворе; Юю занималась с господином Янем в восточном флигеле внутреннего двора, а Си-гэ и Сюй-гэ вместе с даосом Анем учились держать стойку во дворце. Днем у Чуньбина продолжались уроки, Сюй-гэ отправлялся с даосом Анем гулять по горе Юймин, а Юю, Юаньсяо и Си-гэ либо разбирали иероглифы по черточкам, либо состязались в поэтической эстафете, либо играли в травинки, оставляя учителя господина Яня совершенно без дела.
Господину Яню казалось досадным, что он, обладая обширными познаниями, принужден обучать лишь маленькую девочку. Видя же, что юный Чуньбин уже показывает недюжинные успехи в науках, господин Янь почувствовал известную досаду и притворился, будто случайно проходит мимо южного кабинета, чтобы послушать уроки домашнего учителя семьи Шэнь.
Третий зять возлагал на обоих сыновей большие надежды, а потому нанял старого почтенного книжника, досконально знавшего конфуцианские каноны и владевшего изысканным слогом. Увидев, что господин Янь поглядывает у входа, старый книжник понял, что его мастерство подвергают проверке, и стал излагать урок столь пышно и красноречиво, что полностью ошеломил господина Яня.
Уязвленный господин Янь обратился к Фу Тинъюнь с просьбой дозволить Юю по обедам заниматься каллиграфией и прописями, дабы дитя не тратило даром драгоценное время.
Фу Тинъюнь планировала с осени начать обучать Юю рукоделию и посчитала, что летом закрепить навыки каллиграфии будет весьма кстати, а потому согласилась.
Господин Янь с удвоенным рвением принялся заставлять Юю писать, да так, что у той рука отнималась от усталости. Юю пожаловалась Чуньбину, но тот лишь напутствовал её:
— Лишь тот, кто вытерпит самые тяжкие труды, станет человеком с большой буквы. Упражнения в каллиграфии лучше всего закаляют характер. Успокой сердце, пройдет время — и все станет получаться само собой.
Не получив сочувствия у Чуньбина, Юю отправилась со своей бедой к Юаньсяо.
Юаньсяо тут же стал тайком подписывать за Юю прописи.
Узнав об этом, Чуньбин строго отчитал Юаньсяо, да так, что и Юю, и Юаньсяо при виде Чуньбина стали обходить его стороной.
Чуньбин ходил мрачнее тучи несколько дней подряд, и на его лице не появлялось ни проблеска улыбки.
Третья сестра, узнав причину, с улыбкой намекнула сыну:
— Каждому человеку приятно слышать добрые слова, и никто не любит слушать укоры.
— Но ведь это означало бы лицемерить и говорить слащавые речи, — с достоинством возразил Чуньбин. — Благородный муж не должен так поступать.
Третьей сестре оставалось лишь сбивчиво поддакнуть.
Спустя несколько дней она увидела, как сын пошел к господину Яню, и вскоре объемы уроков для Юю заметно сократились.
Юю безумно обрадовалась! Увидев входящего Чуньбина, она с гордостью ткнула пальчиком в свои прописи:
— Погляди! Как тебе? Учитель сказал, что я пишу совсем неплохо, и уменьшил мне задание!
А кто такой старший троюродный брат? Это человек, чья каллиграфия украшает парные надписи на праздничных воротах!
Чуньбин посчитал, что в ее иероглифах нет ни твердости костей, ни изящества кисти, однако, вспомнив слова матери, он после долгого колебания все же вынужденно кивнул:
— Сносно. Но надо заниматься еще.
Юю тут же просияла от счастья.
Вечером подали спелые сливы.
Юю отобрала самые крупные и сочные и велела служанке отослать их Чуньбину и Юаньсяо.
Юаньсяо радостно закричал, сгреб несколько слив и побежал играть к Си-гэ.
Чуньбин же долго молча смотрел на сливы, затем тихо вздохнул и взял одну, откусив сочную мякоть.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
