Ин-гэ на сердце было горько, и, когда мысли о перенесённых обидах становились невыносимы, она украдкой роняла слезу. Хуамэй взглянула на неё с холодной усмешкой, но тут же повернулась к Цин Лань с радушной улыбкой и проговорила:
— Только что фужэнь из всех семей хвалили тебя за способности, цзецзе. Даже тайтай сказала: «Девчонка Лань — человек надёжный», а ведь ты знаешь, что тайтай редко кого хвалит. Когда позже начнём слагать стихи и оды, ты, цзецзе, тоже должна быть первой, чтобы оправдать высокие ожидания тайтай.
Цин Лань поначалу не хотела писать стихов, боясь показать свою невежественность, но, слушая лестные речи Хуамэй, невольно возгордилась. Она ещё колебалась, стоит ли ей браться за кисть, когда раздался голос:
— Раз тайтай так тебя хвалит, то позже ты должна поразить всех одним утренним криком1.
Не успела она договорить, как Чжао Юэчань присела по правую руку от Цин Лань. Её прекрасное лицо выражало властность, в уголках губ играла улыбка, а влага ясных глаз ослепляла своим очарованием. С её приходом Цин Лань совершенно утратила свой недавний торжествующий вид и тут же вся сжалась; она в панике вскочила и лишь боязливо лепетала, не смея и слова сказать в ответ. Чжао Юэчань, втайне злившаяся на то, что Цин Лань сегодня оказалась в центре внимания, немного успокоилась, увидев этот страх, и холодно бросила:
— Садись, налей мне вина.
Цин Лань поспешно схватила кувшин и наполнила чашу Чжао Юэчань.
Хуамэй, глядя на то, как Цин Лань с подобострастным видом дрожит от страха, презрительно скривила губы. «Тьфу, — подумала она, — а я-то надеялась, что Цин Лань на этот раз наберётся смелости и померится силами с Чжао Юэчань. Оказалась гнилой грязью, которую не прилепишь к стене, — всё такая же бесхребетная».
В это время Ин-гэ вдруг заговорила:
— Сегодня Цин Лань-цзецзе и правда в самом расцвете: и поэтический кружок устроила так чинно и продумано, и под сердцем носит плоть и кровь да-е. Истинно, ни на небе, ни на земле нет ничего более совершенного, я прямо-таки раззавидовалась. — Слова «плоть и кровь да-е» она выделила особенно сильно.
Лицо Чжао Юэчань предсказуемо помрачнело. Она окинула Цин Лань оценивающим взглядом с головы до ног и кивнула:
— Верно, ты счастливица. С того дня, как ты вошла в этот дом, тайтай говорила, что ты плодовита и обязательно поможешь семье Линь пустить ветви и распустить листья.
Цин Лань, заискивающе улыбаясь, пробормотала:
— Не смею, не смею…
— Уж если ты не смеешь, то кто тогда посмеет? — возразила Чжао Юэчань. — Ныне все мы, и стар и млад, уповаем лишь на твой живот, мэймэй. — Она коротко рассмеялась, но в её смехе слышалась ледяная угроза.
Цин Лань склонила голову, не смея проронить ни звука.
Она украдкой взглянула на Чжао Юэчань, и аппетит её окончательно пропал. Когда она впервые прибыла в родовое поместье Линь в Цзяннани и подносила чай Чжао Юэчань, то увидела, как двое поцзы вытаскивали из ворот избитую до крови маленькую служанку, оставляя на земле длинный кровавый след. Тогда душа Цин Лань едва не рассталась с телом от ужаса, Чжао Юэчань же с полнейшим безразличием обронила, что та девчонка украла её украшение и она лишь слегка её наказала. С этими словами она посмотрела на неё с двусмысленной улыбкой, и взгляд её был подобен лезвию ножа. Этот приём — убить курицу, чтобы припугнуть обезьяну2 — совершенно её запугал.
Позже, поскольку она забеременела, ей не нужно было приходить к законной жене и соблюдать правила приличия. Со временем она, будучи натурой отходчивой, постепенно забыла о том случае, и в душе её осталась лишь тень страха перед Чжао Юэчань. Но в прошлый раз, когда Чжао Юэчань пришла в восточный флигель, она взмахнула рукой и плеснула чашкой чая Сянлань прямо в лицо. Цин Лань видела это собственными глазами, и её бросило в дрожь. Тогда она вновь вспомнила, что эта законная найнай — самая настоящая якша!
Чжао Юэчань невозмутимо ела палочками, а Цин Лань, Хуамэй и Ин-гэ не смели даже шелохнуться и сидели, затаив дыхание. В конце концов Чжао Юэчань съела лишь пару кусочков и поднялась, чтобы уйти. Будучи снохой, она не могла занимать место на приёме, поэтому лишь присела за стол на галерее, чтобы немного перекусить, а после должна была вернуться внутрь хлопотать о гостях. Цин Лань уже получила сегодня много почёта, и теперь Чжао Юэчань нужно было проявить себя, чтобы вернуть себе лицо.
Стоило Чжао Юэчань уйти, как Цин Лань тут же ожила и снова принялась весело болтать с Хуамэй.
Сянлань, стоявшая поодаль, про себя покачала головой. Стоило этой Лань-инян столкнуться с данайнай, как она превращалась в мышь, завидевшую кошку, — зрелище было одновременно жалкое и смешное.
- поразить всех одним утренним криком ([一鸣惊人], [yī míng jīng rén]) — китайская идиома, означающая «в одночасье прославиться» или «удивить всех своим внезапным успехом». ↩︎
- убить курицу, чтобы припугнуть обезьяну ([杀鸡儆猴], [shā jī jǐng hóu]) — китайская стратагема, означающая суровое наказание кого-либо одного в назидание остальным. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
