В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами Иньде.
Чжао Юэчань тяжело вздохнула и, процедив сквозь зубы каждое слово, произнесла:
— Сянлань… у этой мерзавки, надо признать, ловкие приёмы.
Иньде, стоя на коленях, подползла ближе и сказала:
— Данайнай совершенно правы, она — создание на редкость бестолковое. В прошлый раз, когда вы изволили зайти в восточный флигель, она подала чашку горячего чая и даже обварила вам руку.
Ин Шуан подошла и вкрадчиво прошептала:
— Данайнай, не стоит принимать близко к сердцу выходки этой обольстительницы. Она хитра: вы ведь не забыли, что когда Сянлань только попала в поместье, да-е обвёл её имя кружком? Должно быть, уже тогда положил на неё глаз.
Иньде, уловив упоминание о «да-е», оживилась ещё больше. Она поспешно вытерла слёзы и принялась приукрашивать:
— Когда в прошлый раз Сянлань обожгла лицо, да-е нарочно прислал человека передать ей коробочку… как же его… бальзама Цзинъюй Ланьсюэ. Говорят, его только в начале года пожаловали из дворца, вещь драгоценная, а да-е и глазом не моргнул, отдал ей. С тех пор как эта негодница получила бальзам, она ходит гоголем, на нас и смотреть не желает. Я не выдержала и проучила её парой слов, мол, да-е оказал ей милость только ради лица данайнай, пусть, дескать, не забывается. И что, вы думаете, она мне ответила? Она сказала, что да-е не каждому оказывает такое внимание, и если бы не его жалость к ней, с чего бы ему отдавать дворцовый бальзам? Послушайте только, разве это слова приличного человека? А теперь да-е снова решил её возвысить, так она и вовсе от радости руки опустила, работу не работает, целыми днями переписывает какую-то чепуху из сутр, возомнила себя данайнай, которую все должны обихаживать. Лань-инян — душа мягкая, не то что вы, данайнай, чьи глаза не терпят и песчинки1, вот и потакает этой девчонке. Ох, как вспомню, так сердце от злости щемит!
Иньде видела, как лицо Чжао Юэчань становится всё мрачнее, и в душе ликовала. С какой стати её саму за вышитый кошелёк или поправленную одежду для да-е все ненавидели и гнали? Она пыталась угодить да-е, а в ответ получала лишь холодность да побои. А эта Сянлань, глупая и нелепая, вдруг удостоилась милости Линь Цзиньлоу. Иньде никак не могла с этим смириться!
Чжао Юэчань обратилась к Иньде:
— Довольно, возвращайся. Даю тебе ещё один день, чтобы найти ту тетрадь. И смотри, чтобы никто не прознал, иначе спущу с тебя шкуру!
Иньде втайне облегчённо вздохнула и уже собралась уходить, как услышала голос Чжао Юэчань:
— Погоди. Приведи-ка мне Сянлань. Только тихо, чтобы никто не видел.
Иньде откликнулась и ушла.
В это время восточный флигель был полностью убран в белое, в маленькой гостиной устроили поминальный зал, где ярко горели свечи. Сянлань сменила ленту в волосах на белую, обвязала пояс простой белой тканью и, пристроившись на маленькой скамеечке, несла бдение у гроба Цин Лань. Вдруг вошла Иньде и бросила ей:
— Иди за мной, данайнай хочет тебя о чём-то спросить.
Сянлань заметила недобрый блеск в глазах Иньде, и сердце её тревожно сжалось. Почуяв недоброе, она подумала: «Зачем это данайнай звать меня в такой час?» Она огляделась: в зале, кроме неё, никого не было, лишь из комнаты доносились голоса Сяо Цзюань и Чунь Лин.
Сянлань ничего не оставалось, как последовать за Иньде. Когда они вошли в главные покои, она увидела Чжао Юэчань, восседавшую на кане в нише за ширмой. Её чёрные волосы были высоко уложены и скреплены лазуритовой шпилькой в виде феникса с жемчужными подвесками. Лицо было густо накрашено яркими белилами и румянами, в ушах подрагивали нефритовые серьги-капли, придавая ей особый, грозный шарм. Рядом, затаив дыхание, стояла Ин Шуан.
Сянлань с трепетом опустилась на колени и поклонилась:
— Желаю данайнай долгих лет жизни.
Чжао Юэчань ничего не ответила, нарочно заставляя Сянлань стоять на коленях. Она окинула её взглядом с ног до головы и увидела всё ту же старую одежду — девчонка вовсе не кичилась полученной милостью2 и не наряжалась в яркое. Лицо её было красиво, а глаза припухли от слёз, что придавало ей вид хрупкий и трогательный. Однако сейчас она выглядела робкой и зажатой, в ней не было и доли той живости, что у Иньде.
— Ты знаешь, зачем я тебя позвала? — спросила данайнай.
Сянлань съёжилась и, склонив голову, ответила:
— Рабыня не знает.
Чжао Юэчань холодно усмехнулась:
— Выглядишь как облезлый котёнок, а на деле — вон какая умелица, так и вьёшься вокруг мужчин.
Сянлань остолбенела и взглянула на Иньде, не понимая, что та успела наговорить. Пока она медлила с ответом, Чжао Юэчань снова спросила:
— Скажи-ка мне, Ин Шуан обронила в саду тетрадь тёмно-синего цвета. Ты знаешь, где она?
Сянлань удивилась про себя: «Зачем ей это?» А вслух произнесла:
— У рабыни и впрямь есть две тёмно-синие тетради, в них переписаны буддийские сутры. Одну потом взяла почитать Лань-инян, а другая осталась в комнате рабыни.
Видя её растерянность, Чжао Юэчань поняла, что та не лжёт и действительно ничего не знает. Она ледяным тоном продолжила:
— Бог с ней, с тетрадью. Но у тебя, как я погляжу, нечистые руки, раз ты смеешь брать вещи господ!
С этими словами она выставила напоказ золотую шпильку, украшенную восемью сокровищами и драгоценными камнями:
— Откуда у тебя эта вещь?
Увидев шпильку, Сянлань забила поклоны:
— Эту вещицу пожаловал да-е. Рабыня оклеветана, я бы никогда не посмела тронуть и травинки в покоях господ, молю данайнай рассудить справедливо!
Услышав «пожаловал да-е», Чжао Юэчань преисполнилась ещё большей ненависти. Она зло сплюнула и выкрикнула:
— Ах ты, подлая дрянь! Смеешь лгать мне в лицо? Думаешь, меня так легко провести? Видно, без пыток правды от тебя не добиться. Ин Шуан, поди сюда и отхлещи её по лицу!
- Не терпеть и песчинки в глазах (眼里不揉沙子, yǎnlǐ bù róu shāzi) — идиома, описывающая человека проницательного, который не выносит ни малейшей несправедливости, фальши или недостатков. ↩︎
- Кичиться милостью (恃宠而骄, shì chǒng ér jiāo) — чэнъюй, означающий заносчивое и высокомерное поведение человека, пользующегося чьим-либо особым покровительством или любовью. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
