Линь Дунвань-цзецзе улыбнулась:
— У старшего брата в руках вечно только самые лучшие вещи. Откуда взялась эта подвеска?
Линь Цзиньлоу ответил:
— На днях я сопровождал императорский выезд в храм Сянтун. Тамошний настоятель вынес целый поднос диковинных безделушек, и наследный принц пожаловал мне несколько штук. Были там и золотые, и нефритовые, а эту подвеску дали в придачу к остальным наградам.
— Ох, надо же, это вещь из Восточного дворца1, — воскликнула Линь Дунвань-цзецзе. — Дело нешуточное. У меня даже сердце екнуло, захотелось написать стихотворение.
Линь Дунци-мэймэй легонько подтолкнула её и, смеясь, сказала:
— Тогда пиши скорее, а я позже буду оценивать стихи и присужу тебе, цзецзе, первое место.
— Амитабха, такие слова второй мэймэй стоит шептать мне по секрету, — ответила Линь Дунвань-цзецзе. — А при всех-то зачем? Теперь все об этом знают, и как же быть?
Все присутствующие рассмеялись.
Цзян Сиюнь взглянула на нефрит, затем на Линь Цзиньлоу и, наконец, на Сянлань. Про себя она подумала: «Линь Цзиньлоу в такой обстановке нарочно вытянул Чэнь Сянлань писать стихи, явно желая возвысить её в глазах окружающих. Иначе разве нашлось бы здесь место для наложницы, какой бы почёт ей ни оказывали? Видно, она и впрямь соперница. Линь Цзиньлоу делает это и для меня, и для всей нашей семьи Цзян!» От этой мысли на сердце у неё стало тошно, и она глубоко вздохнула.
Цзян Фэйюнь же рассудила иначе: «Я не стала участвовать в поэтическом кружке только потому, что если бы написала слишком хорошо, то непременно затмила бы пятую мэймэй, а если бы написала посредственно, то уронила бы собственное имя. Лучше помогу пятой мэймэй написать стихотворение и заодно собью спесь с этой наложницы. В неофициальных историях и народных повестях талантливые мужи и красавицы часто связывали свои судьбы благодаря всяким вещицам — будь то нефритовые подвески, платки, ароматные мешочки, браслеты или серьги. Если я помогу пятой мэймэй победить и позже разлетятся слухи, что “пятая дочь семьи Цзян благодаря выдающемуся поэтическому дару получила нефтовую подвеску Линь Цзиньлоу”, это станет изящной легендой, и дело о браке будет решено процентов на семьдесят-восемьдесят». С этими мыслями она склонила голову, сосредоточенно обдумывая уставное стихотворение.
Хотя на лице Линь Дунвань-цзецзе играла улыбка, она то и дело поглядывала на Линь Цзиньлоу, то на Сянлань и Цзян Сиюнь. Прикрыв рот веером, она тихо спросила Линь Дунци-мэймэй:
— Вторая мэймэй, как думаешь, кому брат хочет отдать эту подвеску?
— Конечно, тому, кто напишет лучше всех, — прошептала Линь Дунци-мэймэй.
— Ц-ц, оценивать-то будем мы с тобой, когда всё будет готово, — протянула Линь Дунвань-цзецзе. — А значит, нужно уловить намерения брата. Скажи… он благоволит Цзян Сиюнь или хочет возвысить Сянлань?
Линь Дунци-мэймэй внутренне поразилась умению сестры читать по лицам и повсюду искать выгоду. Поразмыслив, она покачала веером и ответила:
— Не могу предугадать.
К этому времени Цай Фэн уже расклеила на стене темы, которые вытянули участницы. Цзян Даньюнь досталось «Тоска по орхидее», Цзян Сиюнь — «Любование орхидеей», Тань Лухуа — «Одинокая орхидея», Линь Дунсю — «Оставленная орхидея», и последней была Сянлань с темой «Благоухающая орхидея».
Тань Лухуа уже вложила кисть в руку Сянлань и сказала:
— Поторапливайся, когда догорит эта палочка благовоний, нужно будет сдавать рукописи.
Сянлань ничего не могла поделать. Она и так не хотела приходить, а теперь, когда Линь Цзиньлоу заставил её стоять здесь, она чувствовала неловкость с головы до пят. Она знала, что он намеренно хочет возвысить её, но такое положение лишь еще больше её стесняло. Сестры семьи Цзян, хоть и держались с ней вежливо, были крайне отстранены и скрывали в себе толику высокомерия. Если бы не сестры Линь и Тань Лухуа, которые относились к ней вполне дружелюбно, она бы, несмотря на внешнее спокойствие, уже давно чувствовала себя как на иголках2.
В беседке стоял каменный стол, но он уже был полностью занят, поэтому Сянлань пришлось стоять снаружи с кистью в руке. Служанка Мэн Инь убрала маленький столик и расстелила бумагу. Сянлань подумала: «Если напишу слишком хорошо и превзойду всех своим мастерством, это будет глупо. Не только присутствующие будут недовольны, но и тайтай осудит меня за отсутствие такта. Лучше напишу что-нибудь заурядное, чтобы и приличия соблюсти, и достоинство не потерять».
Она занесла кисть и небрежно вывела на бумаге строку: «Белоснежный стан таит аромат, источая сокровенную красу». Линь Цзиньлоу подошел и встал у неё за спиной. Увидев, что первая строка вышла посредственной, он слегка нахмурился.
Эту подвеску из нефрита он хотел подарить Сянлань. Линь Цзиньлоу давно знал о её таланте и познаниях и сегодня намеренно хотел дать ей возможность блеснуть перед всеми, а затем украсить её победу вещью, пожалованной наследным принцем. Если бы в будущем об этом разнеслась добрая слава, её бы везде стали уважать на порядок больше.
Досадно лишь, что маленькая Сянлань не умела улавливать желания господина и в первой же строке выдала нечто столь посредственное. Линь Цзиньлоу вполголоса произнес:
— Что за чушь ты тут строчишь?
Сянлань вздрогнула от неожиданности. Обернувшись и увидев Линь Цзиньлоу, она невольно рассердилась и сказала:
— Раз да-е кажется, что плохо, напишите сами.
Она отвернулась, собираясь писать следующую строку.
— Напиши как следует, слышишь? — сказал Линь Цзиньлоу. — Ты даже Дэ-гэ-эру можешь объяснять «Лунь юй», а стихи, которые ты обычно пишешь на картинах, не бывают столь вульгарными.
Сянлань продолжала его игнорировать.
Линь Цзиньлоу сперва рассердился, но, увидев её упрямый вид, нашел это милым. Он произнес:
— Ладно, напишешь хорошее стихотворение — я щедро награжу, а если напишешь плохо… — Он потер подбородок. — Если напишешь плохо, то и картины свои больше продавать не смей. Я слов на ветер не бросаю, слышишь?
Глаза Сянлань округлились, лицо от гнева мгновенно покраснело. Она возмутилась:
— Как Линь-да-е может так поступать!
Линь Цзиньлоу посмотрел на её разрумянившееся личико, и у него снова зачесались руки. Он подумал, что если бы рядом никого не было, он непременно ущипнул бы её. С улыбкой на лице он сказал:
— Почему это я не могу? Я всегда делаю то, что хочу. Пиши хорошенько, слышишь?
Сказав это, он развернулся и грациозной походкой удалился.
- Восточный дворец (东宫, dōng gōng) — официальная резиденция наследного принца, часто используемая как иносказательное обозначение его самого. ↩︎
- Сидеть как на иголках (坐如针毡, zuò rú zhēn zhān) — чувствовать себя крайне неуютно и беспокойно из-за сложившейся обстановки. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
