Цзу Е промолчал, а затем произнёс:
— Вы сначала идите поешьте, в эти два дня никуда не ходите и ни о чём больше не беспокойтесь.
Мы опешили и хотели было что-то добавить, но Цзу Е взмахнул рукой:
— Ступайте.
Ночью мы с Седьмым Батоу купили два больших кувшина вина и пять цзиней жареного мяса. Решили так: сначала наедимся и напиьёмся вдоволь, ведь даже умирая, нельзя становиться голодным призраком.
Раньше тоже случались подобные беды. Чтобы сохранить интересы общины, обычно приходилось «отрубать ногу» или даже несколько, ведь остальным нужно было как-то выживать.
Мы не знали, какой выбор сделает Цзу Е. В тот миг казалось, что наши жизни целиком в его руках.
Три дня подряд мы жили в постоянном страхе, пока Цзу Е не велел нам явиться на собрание общины. Седьмой Батоу надел свой любимый халат, пригладил смоченные водой волосы назад, а я побрился. Перед выходом я отвесил несколько земных поклонов в сторону родных мест, обращаясь к покойной матери: «В этой жизни я не смог проявить к вам сыновнюю почтительность, восполню это в следующей».
На собрании Цзу Е сказал:
— В этом провале нет вины Пятого Батоу и Седьмого Батоу. Такова воля небес.
Когда Цзу Е говорил это, на его лице не было ни тени эмоций.
Позже Второй Батоу рассказал нам, что ради нашего спасения Цзу Е понёс огромные убытки. Он выложил целое состояние, чтобы подкупить нескольких бандитов, уладил дела с людьми из спецслужб и выплатил другим пострадавшим огромную компенсацию.
Услышав об этом, мы с Седьмым Батоу заплакали.
— В следующий раз, даже если придётся рискнуть жизнью, мы устроим крупное дело, чтобы отплатить Цзу Е! — воскликнул Седьмой Батоу.
Я добавил:
— Цзу Е вернул нас с того света, нам за всю жизнь с ним не расплатиться.
Но «следующий раз», о котором говорил Седьмой Батоу, так никогда и не наступил.
Тайные жена и сын Цзу Е
В 1952 году по всей стране развернулась новая бурная кампания по борьбе с «реакционными сектами и тайными обществами».
Цзу Е, казалось, давно что-то предчувствовал. Однажды после собрания он оставил меня одного. Заложив руки за спину, он мерил комнату шагами, словно хотел что-то сказать, но несколько раз осекался.
За всё то долгое время, что я следовал за ним, я впервые видел его в таком состоянии. Наконец он обратился ко мне:
— Датоу, если представится случай, умой руки и займись чем-нибудь другим.
Я так перепугался, что тут же рухнул на колени:
— Цзу Е, у меня и в мыслях не было ничего дурного! Я никогда вас не предам! Цзу Е!
В то время обстановка была напряжённой, и я подумал, что он заподозрил меня в желании выйти из игры.
Цзу Е печально произнёс:
— Я говорю серьёзно. Ты пришёл в дело поздно, на твоих руках нет крови. Если попадёшься, то сможешь выйти. Хватит обманывать людей, живи честно! Живи как обычный человек!
— Цзу Е, если станет совсем туго, просто сменим место, а когда всё утихнет — начнём сначала, — робко предложил я.
Цзу Е покачал головой:
— Ты не понимаешь, совсем не понимаешь.
После долгого молчания он добавил:
— Датоу, есть одно дело… — Тут он запнулся, и голос его дрогнул.
Я слушал затаив дыхание, и сердце моё бешено колотилось.
В 1945 году, когда закончилась война с Японией, Цзу Е отправился в Шаньдун. Поехал он туда ради антиквариата — он любил коллекционировать редкости, и прошёл слух, что там продают нефритовый диск би с резным драконом времён Цяньлуна. В тот год лили сильные дожди, а у Цзу Е был тяжёлый ревматизм. На второй день в Шаньдуне у него так разболелись ноги, что он не мог их поднять. Позже через местных торговцев антиквариатом пригласили женщину-врача для иглоукалывания. Она была потомственным лекарем; её отца в 1940 году забили до смерти за отказ лечить одного из командиров марионеточных войск.
Цзу Е вспоминал:
— Иные лекари, когда ставят иголки, готовы тебя догола раздеть и всё равно в точку не попадут. А та девушка… Я был в исподней рубахе, она велела мне лечь на бок на кан, и каждая игла вошла точно куда нужно!
Цзу Е признался, что проникся к ней чувствами, и они «посеяли семя». Когда родился ребёнок, женщина осталась в Шаньдуне одна растить его. В тех краях Цзу Е выдавал себя за торговца антиквариатом, и местные знатоки принимали его за своего, поэтому он сказал женщине, что он — самый обычный купец. С тех пор Цзу Е каждые полгода ездил в Шаньдун, тщательно скрывая свою истинную личность.
Только тогда я понял, почему иногда Цзу Е уезжал надолго без сопровождения, и никто не знал, где он. Цзу Е рассказывал нам лишь то, что нам следовало знать, а о прочем никто не смел спрашивать.
Тем, кто промышлял А-Бао, не разрешалось просто так заводить семьи. Если и жениться, то жена тоже должна была стать А-Бао. Иначе было слишком опасно. Людское сердце трудно обуздать: если жена узнает, что муж — мошенник, никто не поручится за её поступки.
Поэтому если в общине кто-то и женился, то только с личного позволения Цзу Е. Став А-Бао, женщины обычно исполняли роли в обрядах «чжафэй» — изображали медиумов, ведьм или даосских монахинь. Цзу Е же в глазах остальных всегда оставался одиноким.
Эта новость была подобна грому среди ясного неба. Если бы Батоу узнали, что Цзу Е скрыл такое, они бы точно все восстали. Если бы в тот момент кто-то предложил убрать Цзу Е, думаю, никто бы не возразил.
Цзу Е сказал:
— Не то чтобы я хотел обмануть братьев, просто желал оставить продолжение своего рода. В шестой год Республики вся моя семья погибла. Все эти годы прошли в сражениях и убийствах. Я тоже мечтал о спокойной жизни, но для меня путь уже закрыт. А у вас он есть, и вы должны дорожить будущим.
Цзу Е сказал, что если после его смерти я останусь жив и когда всё утихнет, я должен по возможности навестить мать с сыном. При этих словах он улыбнулся:
— Это мальчик, значит, дым курений предкам не иссякнет.
Ещё Цзу Е открыл мне секрет: за городом, у перевала Юэцзялин, между двумя старыми софорами он закопал сундук, полный подлинных сокровищ. Цзу Е сказал, что отдаст властям всё, что положено, но он обязан оставить деньги семье. Позже, когда у Цзу Е проводили обыск и изъяли много ценностей, никто так и не узнал о зарытом кладе. Цзу Е всегда придерживал козырь в рукаве.
В этом проявилась его деловая хватка. В годы правления Гоминьдана денежная система была в полном хаосе: от серебряных «юань-датоу» до «сунь-сяотоу», от фаби до золотых цзиньюаньцюаней. Вместе с частными медными монетами и купонами в ходу было не меньше десятка видов денег. Но Цзу Е хранил только «твёрдую валюту». Он никогда не верил бумажкам. Даже когда фаби только выпустили и их покупательная способность была высока, он крепко держался за золото и серебро. Он предпочитал время от времени обменивать немного ценностей на бумажные деньги, но не избавлялся от запасов. Когда началась инфляция, стало ясно, насколько мудрым было его решение! Иначе сейчас он оставил бы семье лишь сундук с резаной бумагой.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
