За долгие годы Цзу Е скопил немало золотых слитков, серебряных монет и слитков серебра, а также антиквариата вроде нефритовых дисков и карманных часов, которые ему дарили богатые семьи за предсказания по фэншуй. Цзу Е велел мне при случае постепенно передавать этот сундук его жене и ребёнку. Он неоднократно наставлял: не отдавай всё сразу, иначе накличешь на них беду, а не ровён час — и жизни лишишь! Если же мне самому понадобятся деньги, я тоже могу ими пользоваться.
Перепугавшись, я поспешил пасть на колени и со слезами сказал:
— Цзу Е, я не смею!
Затем я робко спросил его:
— Почему вы доверяете мне?
Цзу Е улыбнулся и ответил вопросом на вопрос:
— Датоу, как ты думаешь, почему я принял тебя в общину?
Я остолбенел на долгое время, а потом меня осенило! Ему нужен был не просто какой-то А-Бао, а человек, которому можно доверить свои посмертные дела. Всё это было последней игрой Цзу Е. Он сидел на самом верху и расставлял сети, где все батоу были лишь грузилами, а я в итоге стал тем, кто эту сеть вытянул.
Цзу Е долго наблюдал за мной в чайной. Когда он уходил, то не раз нарочно ронял деньги на пол. Я подбирал их, догонял его и возвращал — так он проверял мою жадность. После того как я вступил в общину, Второй Батоу повел меня в бордель, а Цзу Е специально подослал людей следить за мной — так он проверял, падок ли я на женщин. Ведь он собирался доверить мне жену и сына, и не мог не подстраховаться. Он умышленно обсуждал со мной дела общины — так он проверял мою проницательность. Он брал меня с собой в Сычуань на схватку с Цинь Байчуань и теми бандитами — так он проверял мою храбрость и верность.
К счастью, я выдержал все испытания. Я невольно задумался: Цзу Е столько лет возглавлял общину, под его началом были сотни братьев, а в итоге не нашлось ни одного человека, которому он мог бы доверять. То ли другие не могли заслужить его доверия, то ли он сам не умел доверять людям?
Я сказал:
— Цзу Е, бегите. У тебя в Гонконге много друзей.
Цзу Е горько усмехнулся:
— Не побегу.
Я не понял:
— Почему?
Цзу Е вздохнул и после долгого молчания произнёс:
— Не побегу. Со временем ты сам всё поймёшь.
Затем он отправился в задний двор, в поминальню, где стояли таблички с именами предков школы Цзянсян. В этот раз он не позволил мне войти и велел ждать снаружи. Он медленно закрыл за собой дверь.
Не знаю, что Цзу Е говорил предкам, но пробыл он там очень долго. Когда он вышел, я заметил, что глаза его покраснели.
В последующие несколько месяцев по всей стране было разгромлено более трёхсот тайных обществ, сотни тысяч их главарей и костяк организаций понесли наказание. Из-за того что Цзу Е увяз слишком глубоко, стоило потянуть одну редьку, как за ней из земли вылезло и всё остальное — его в конце концов разоблачили. В итоге за убийства, поджоги, взяточничество, мошенничество и смуту среди народа его приговорили к смертной казни.
Перед казнью Цзу Е не обмочился от страха, как другие. Он шёл спокойно. Мне казалось, что он идёт не на смерть, а к освобождению. Ему больше не нужно было никого обманывать, не нужно было ломать голову, взвешивая вопросы жизни и смерти.
Первый Батоу и несколько батоу из западной ветви, на чьих руках была кровь, тоже были приговорены к смерти. Остальные две сотни человек из общины получили заслуженное наказание в зависимости от тяжести преступлений. Мне дали пять лет.
Я всё никак не мог понять, почему Цзу Е не сбежал и не позволил сбежать ни одному батоу или рядовому члену. Это было равносильно тому, что он собственноручно завёл школу Цзянсян в тупик! Цзу Е сказал, что я всё пойму позже. Но когда же наступит это время?
Долгий срок заключения тянулся, словно бесконечная ночь. В тюрьме я часто вспоминал прошлые годы, покойную мать, Цзу Е и прежнюю разгульную жизнь.
Цзу Е наверняка и представить не мог, какие перемены произойдут в обществе после его смерти. Он не предвидел ни пыла Большого скачка, ни безумия Культурной революции с её борьбой против четырёх пережитков. В конце концов, он был лишь интриганом, а не политиком. Никто не мог предсказать бури следующих двадцати лет. Тот сундук с добром смог увидеть свет лишь в восьмидесятых годах двадцатого века.
После выхода из тюрьмы первым делом я хотел навестить вдову и сына Цзу Е. Но денег не было, не хватало даже на дорогу. Я устроился на временную работу в поселковый снабженческо-сбытовой кооператив, чтобы накопить на проезд.
В то время по всей стране плавили сталь. В одном маленьком городке построили больше тысячи плавильных печей. Одержимые идеей члены коммун рыскали по всем горам и долам в поисках железной руды, готовые бросить в печь даже домашние котлы и плошки. Я всерьёз опасался, как бы они ненароком не выкопали тот сундук с сокровищами у входа в ущелье.
Как-то в полдень, когда солнце нещадно палило землю и люди прятались по домам, спасаясь от зноя, я в одиночку прокрался к заднему склону горы Юэцзялин. Издалека я заметил, что двух старых акаций больше нет. Сердце моё ёкнуло. Я прибавил шагу и подошёл к повороту ущелья. Я мерил шагами землю, пытаясь по памяти определить, где стояли те деревья, и, очертив примерный круг, ушёл. Я понимал, что в тогдашних условиях, сколько бы сокровищ у тебя ни было, их не потратишь — никто не смел их тратить и никто не смел их брать. Всё подчинялось плановой экономике, к тому же это было краденое имущество.
Весной следующего года я наконец накопил на дорогу и, следуя адресу, оставленному Цзу Е, отправился в Шаньдун.
Найти их стоило большого труда. При встрече та фужэнь остолбенела. На вид ей было не больше тридцати с небольшим, а значит, когда она сошлась с Цзу Е, ей было лет восемнадцать-девятнадцать. Цзу Е на момент смерти было пятьдесят — разница в возрасте составляла больше двадцати лет.
Та фужэнь окинула меня взглядом с ног до головы:
— Вы кто?
Чувства захлестнули меня, сцены из жизни с Цзу Е проносились в голове.
— Я… я ученик Цзу Е. Приехал навестить вас от его имени.
— Цзу Е? — непонимающе переспросила она.
Я тут же понял, что едва не проболтался, и поспешно добавил:
— Это ваш муж. Он был моим наставником, мы вместе занимались антиквариатом.
Я обещал Цзу Е, что навеки сохраню его тайну.
Фужэнь словно окаменела, не сводя с меня оцепенелого взгляда. Наконец слёзы брызнули из её глаз.
— Он… он ещё жив?
Я не выдержал и тоже заплакал:
— Цзу Е в пятьдесят втором году сильно простудился, потом началось воспаление лёгких, и в итоге… не спасли…
Слёзы градом покатились по её щекам.
Я смахнул слезу и сказал:
— Перед смертью Цзу Е всё время твердил о вас. Все эти годы мы, торговцы, проходили государственное перевоспитание, никак не могли вырваться, чтобы навестить вас. Простите за такую непочтительность.
Пока мы разговаривали, с улицы донёсся голос:
— Нян!
Я впервые увидел родную кровь Цзу Е. Те же резкие черты, тот же взгляд — точь-в-точь как у Цзу Е.
Фужэнь поспешно утёрла слёзы и сказала:
— Сынок, иди сюда, поздоровайся с дядей.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
