Я поспешно сказал:
— Что вы, что вы, так нельзя! Я ученик Цзу Е, мы с гунцзы одного поколения! — Затем достал из кармана несколько конфет и угостил ребёнка. Мальчик радостно сунул их в рот и принялся уплетать за обе щёки.
Я невольно вздохнул: десять лет к востоку от реки, десять лет к западу — судьба переменчива! Кто бы мог подумать, что отец этого бедного ребёнка когда-то был великим человеком, повелевавшим ветрами и тучами? Кто бы мог подумать, что Цзу Е, который каждый день сорил деньгами, оставит своих потомков в такой нужде?
Я оставил им немного денег и вернулся, не осмелившись упомянуть о сундуке с сокровищами, боясь навлечь беду.
Я планировал навещать их каждые полгода или год, но не ожидал, что эта разлука затянется на целых три года. С 1959 года в стране начался Великий голод, три года стихийных бедствий унесли множество жизней. До какой степени люди тогда голодали? Когда выносили покойников за город, через узкую межу шириной всего в полфута несколько мужиков никак не могли перешагнуть, топтались на месте — от голода совсем не осталось сил. Стоило упасть — и уже вовек не подняться. Однажды я пошёл в туалет, подтянул штаны, только встал — и в глазах потемнело, рухнул ничком. А в углу как раз валялся разбитый ржавый котёл, и я ударился лбом прямо о его край, всё залило кровью. Не то чтобы я не помнил о матери с сыном, просто самому бы выжить.
Второй раз я увидел вдову Цзу Е в 1963 году. Годы никого не щадят: женщина сильно постарела, а ребёнок заметно подрос. Прошло ещё два года, и при встрече в 1965-м на её висках уже проступила седина, а сын вырос и ушёл в армию. Вернувшись домой, я почувствовал небывалое облегчение. Ночью я сжёг несколько листков жёлтой ритуальной бумаги на том месте, где казнили Цзу Е: теперь его душа на небесах могла покоиться с миром. Я начал раздумывать, как передать ей тот сундук с вещами.
На следующий год началась бурная «Культурная революция». Мне тогда было тридцать восемь лет. В июне коммуна выдвинула лозунг: «Искоренить старые идеи, старую культуру, старые нравы и старые обычаи всех эксплуататорских классов, отравлявшие народ на протяжении тысячелетий», призывая всех «смести всю нечисть и оборотней».
Я выкопал глубокую яму на заднем дворе, зарыл туда сундук с вещами и набросал сверху толстый слой куриного помёта. Подумал, что так будет надёжнее.
В годы «Культурной революции» я не смел лишний раз выходить из дома, а уж тем более навещать мать с сыном, боясь навлечь на них беду и подставить под удар.
История наконец дошла до 1976 года, «Культурная революция» закончилась. Прошло ещё несколько лет, в руках появились лишние деньги, и в 1979 году я снова сел на поезд до Шаньдуна. Мне хотелось узнать, как поживают те двое — семья Цзу Е.
Жена Цзу Е выглядела куда благороднее, чем в прошлый раз, и стала заведующей в местной клинике китайской медицины. Увидев меня, она расплакалась от волнения и спросила, как я жил все эти годы. Не подвергался ли я гонениям во время «Культурной революции»? Я ответил, что всё хорошо, рассказал, что женился, у меня двойняшки — мальчик и девочка, обоим уже по десять лет. Я спросил её, вернулся ли сын со службы. Она радостно сообщила, что её сын стал командиром роты и отличился на вьетнамском фронте, получив заслугу первой степени.
Я невольно вздохнул: судьба играет людьми! Цзу Е всю жизнь занимался обманом и мошенничеством, а его сын преданно служит родине. Можно сказать, это стало искуплением долгов Цзу Е.
Я решил, что пришло время отдать ей сундук, оставленный Цзу Е. Я сказал ей:
— Перед смертью Цзу Е оставил антиквариат и золотые слитки. Он велел мне передать их вам, когда утихнет ветер. Все эти годы шла борьба с четырьмя пережитками, и я не смел прийти к вам, боясь беды. Теперь всё в прошлом, пора вернуть это вам.
Когда перед ней поставили тяжеленный сундук, она закрыла рот руками и долго плакала. У меня тоже потекли слёзы при мысли о Цзу Е и былых временах.
Её следующий поступок поразил меня. Она сказала:
— Нужно сдать это государству. Я вступила в партию ещё в 1966 году, я уже старый член партии. Эти вещи принадлежат стране, это вопрос принципа.
Я долго и ошарашенно смотрел на неё, потом вздохнул и произнёс:
— Хорошо. Но одну вещь ты должна оставить себе — этот нефритовый диск би с резным драконом. Именно когда Цзу Е искал этот нефрит в Шаньдуне, он встретил тебя. Пусть останется на память.
Она сжала диск в руке, прижала к сердцу и снова заплакала. Выйдя из её дома, я посмотрел в небо и глубоко вздохнул: «Цзу Е, всё, что вы мне поручили, я исполнил».
Уходя, я оглянулся на вдову Цзу Е, и на душе стало невыносимо горько: «Эх, Цзу Е, почему же вы тогда не сбежали вместе с ней?»
Покаяние гадателя
Время летит, годы старят человека. В 1988 году мне исполнилось шестьдесят лет, я прожил полный цикл — целый цзяцзы. Ноги уже не слушались, глаза видели плохо, да и спал я скверно — возможно, из-за привычки пить чай. Я всегда заваривал чайник после еды, и за чашкой чая вспоминал Цзу Е, вспоминал дни и ночи, проведённые рядом с ним. Глубокой ночью жена набрасывала мне на плечи одежду — и так продолжалось десятки лет.
Я благодарен Небесам, что послали мне такую чудесную жену. Все эти годы она окружала меня заботой и никогда не оставляла. Она всегда была ко мне добра и говорила, что раньше я натерпелся достаточно, поэтому, выйдя за меня, она обязана сделать меня счастливым. Она сказала — и она сделала.
Однажды, когда я в очках для чтения просматривал книгу, вошла жена и протянула мне томик:
— Старик, посмотри-ка вот это. Почему мне кажется, что статья здесь очень напоминает то, что происходило с вами раньше?
Я взял книгу и увидел, что это «Исповеди» заключённых, составленные редактором юридического еженедельника. В ней были собраны предсмертные откровения приговорённых к высшей мере наказания за тяжкие преступления со времён основания Нового Китая. Когда человек стоит на пороге смерти, слова его искренни; когда птица чувствует конец, крик её печален. Перед смертью даже самые отъявленные злодеи глубоко раскаиваются и пишут послания — для себя как завершение пути, для потомков как предостережение.
Жена попросила меня прочесть третью статью. Я открыл книгу и принялся читать, и кровь закипела в моих жилах, а глаза наполнились слезами. Статья называлась «Между добром и злом», и вот что там было написано:
Между добром и злом
Рождается человек в поднебесном мире, и кто не желает быть добрым человеком? Но дела мирские коварны, а судьба переменчива: стоит лишь раз ступить на путь зла — и уже никогда не подняться!
Я родился в четвёртом месяце двадцать восьмого года под девизом Гуансюй. Моя фамилия состоит из двух иероглифов — Шангуань, почтенная нян даровала мне имя Чэнмин, взяв его из «Ли цзи», где сказано: «Искренность рождает ясность». Поскольку в родовом имени моего поколения полагалось использовать иероглиф «Гуань», де даровал мне детское имя Гуаньшэн. В шестой год Китайской Республики в моей семье внезапно случилась беда: в течение одного месяца погибли семеро близких! С тех пор я остался совсем один и влачил скитальческую жизнь в мире рек и озёр!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
