Царь некоторое время лежал без чувств, пока горе не вернуло ему память. Тогда он сразу призвал возничего, чтобы услышать вести о Раме. Сложив в почтении ладони, тот ждал подле старика, чей разум был смятен мукой, подобно недавно пойманному могучему слону. Царь, терзаемый горькой болью, обратился к верному возничему, который стоял рядом с печальным лицом, омытый слезами, с покрытыми пылью членами:
— Где теперь будет обитель Рамы? У подножия какого-нибудь дерева, под сенью ветвей? Ах, чем будет питаться изгнанник, вскормленный с такой нежной заботой? Может ли он, привыкший к долгому и сладостному покою, не знавший страданий и ныне угнетенный ими, сын властелина земли, проводить печальную ночь на голой почве, словно человек, у которого нет друзей? Когда он выезжал, за ним следовали колесницы, слоны и пешие воины; как же теперь Рама будет жить вдали, в диких лесах, где нет людей? Скажи мне, как царевичи вместе с добродетельной, нежной и прекрасной Ситой, сойдя с колесницы, ступали по лесным дебрям, раскинувшимся вокруг? Счастливая доля выпала тебе, я полагаю, ведь твои глаза видели моих двух дорогих сыновей, когда они пешком искали лесной тени, подобные сияющим Близнецам-Ашвинам, когда те стремятся в леса на склонах горы Мандара. Какие слова, Сумантра, скорее ответь, сошли с уст Рамы, Лакшманы и Ситы? Как в лесу Рама принимал пищу? Каким было его ложе и на чем он сидел? Дай полный ответ на мои вопросы, ибо я буду жить лишь твоими ответами, подобно тому как Яяти, изгнанный с небес, черпал силы в сладостных беседах со святыми мудрецами.
Побуждаемый к ответу владыкой людей, чей рыдающий голос звучал слабо и невнятно, возничий, прерывая речь слезами, так ответил монарху:
— Слушай же слова, что сказал Рама, решивший твердо следовать стезей долга. Сложив ладони и склонив голову, он почтительно передал это послание:
— Сумантра, ступай к моему отцу, чей возвышенный разум ведом всем людям. Склонись пред ним, как подобает, и от моего имени поприветствуй его стопы. Затем поклонись царице, матери моей, и передай ей мой привет. Пусть стопы ее никогда не сходят с пути долга, и пусть всё у нее будет благополучно.
И добавь такие слова:
— О царица, исполняй свои обеты с верным и истинным сердцем; и всегда в положенное время обращайся к священным огням поклонения. И, госпожа, даруй нашему владыке
— Почитай их так, как мы почитаем богов. Будь добр к каждой царице: отбрось гордыню и мысли о себе. Возвысь Кайкейи в добром мнении царя своим почтением и хвалой. Пусть юный Бхарата всегда будет любим и почитаем тобой как царь: никогда не забывай о своем долге перед правителем, ибо монархи поставлены превыше всех.
И к Бхарате обратись от моего имени: моли, да благословит его жизнь доброе здравие. Пусть каждая благородная дама, как велит справедливость, получит свою долю его любви и заботы. Скажи могучерукому вождю, приносящему радость роду Икшваку:
— Как правящий принц, прояви заботу о нем, нашем отце, занимающем трон. Он обременен годами и чувствует их тяжесть, но оставь его в его царском достоинстве. Довольствуйся участью наследника-регента, покорного воле отца.
Рама вновь повторил свой наказ, и потоки горячих слез оросили его щеки:
— Почитай, как свою собственную, мою дорогую мать, что проливает обо мне слезы тоски.
Тогда Лакшмана с пылающей душой произнес, часто дыша, эти гневные слова:
— Скажи, за какой грех, за какое преступление благородный Рама был оттуда изгнан? Причина тому — царь, жалкий раб того пустого требования, что предъявила Кайкейи. Каким бы ни был мотив, правым или ложным, именно он — виновник нашего горя. Было ли изгнание велено по глупой вере или по преступной алчности, ради обещаний или ради власти, — всё равно царь совершил тягостное зло. Пусть даже Владыка всего сущего счел нужным побудить к этому деянию и одобрить его, я не вижу в жизни Рамы никакой причины, по которой царь мог бы приказать ему бежать. Его ослепленные очи не желали видеть преступности и безрассудства этого замысла, и из-за слабости царя горе проистечет и ныне, и впредь. Он мне более не отец: узы, что связывали меня с царем, разорваны. Мой брат Рама, сын Рагху, для меня и господин, и друг, и отец в одном лице. Как может царь снискать любовь людей, если этим жестоким грехом он отвергает их радость — того, чье сердце чутко к благоденствию народа? Неужели тот, чей приказ мог изгнать добродетельного Раму, столь любимого всеми, к кому привязаны преданные сердца подданных, — неужели он будет царем вопреки их воле?
Но дитя Джанаки, мой господин, стояла рядом, и подвижница часто вздыхала. Она казалась лишенной чувств, с блуждающим взором, словно под властью духа. Благородная царевна, мучимая горем, которого до того часа она никогда не знала, лила слезы в своей тяжкой беде, но не сказала мне ни слова. Она подняла лицо, иссушенное скорбью, и нежно посмотрела на мужа, взирая на него, когда он повернулся, чтобы уйти, в то время как слезы градом катились по ее лицу.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
