Сянлань почтительно ответила:
— Я не ищу особого будущего, лишь бы хорошо служить гунян, а покой и безопасность — в этом и будет моё счастье.
Однако в душе она удивлялась: как ни крути, Цао Лихуань — бяо-сяоцзе, приехавшая в дом Линь. Если бы её семья совсем разорилась, было бы понятно, что при ней всего одна служанка. Но то, что семья Линь выделила ей лишь одну девчонку из покоев лаотайтай, наводило на размышления.
Цао Лихуань спросила:
— Не знаю, как у тебя с шитьём?
Сянлань поспешно ответила:
— Посмотрите, гунян, узоры на моей юбке вышиты мной.
Цао Лихуань велела Сянлань подойти ближе. Осмотрев вышивку на юбке, она удовлетворенно кивнула:
— Неплохо. Мне как раз не хватает мастерицы: Хуэй-эр умеет вышивать только простые узоры, а Хуай Жуй и вовсе иглу в руки брать не может. Часто мне приходится самой сидеть за вышиванием целыми днями, устаю до смерти. Если ты умеешь вышивать, мне будет легче…
Она не успела договорить, как снаружи раздался девичий смех. Одна сказала:
— Такие красивые цветы нужно в волосы втыкать, а ты лепестки обрываешь, губишь такую нежную прелесть.
Другая ответила:
— Лихуань-гунян всё ещё в трауре, ей нельзя носить цветы. Я вижу, этот бутон расцвёл краше всех, не отдавать же его другим. Раз нам нельзя их носить, разотрём лепестки на румяна.
Сянлань обернулась и увидела двух вошедших девушек лет пятнадцати-шестнадцати. Одна пониже, полноватая, другая высокая и крепкая. Обе были не то чтобы красавицы, но и не дурнушки. Одеты просто, но у одной в волосах была шпилька «пять благ» из чистого золота, а у другой на шее — золотая цепь толщиной с мизинец.
Увидев Сянлань, девушки оторопели. Цао Лихуань поманила их:
— Это Сянлань, новая служанка, пришла сегодня.
Затем указала на полненькую:
— Это Хуэй-эр.
И на высокую:
— Это Хуай Жуй.
Сянлань с улыбкой произнесла:
— Хуэй-эр-цзецзе, Хуай Жуй-цзецзе.
Хуай Жуй с суровым лицом небрежно кивнула Сянлань в знак приветствия. Хуэй-эр окинула Сянлань взглядом с ног до головы и, заметив на ней старую одежду, презрительно отвернулась, словно не замечая её. Она обратилась к Цао Лихуань:
— Гунян, я только что нарвала в саду цветов, как раз для умывания и приготовления румян. А ещё есть несколько веток персика, поставим их позже в вазу для любования.
Сянлань про себя вздохнула, смутно ощущая, что жизнь в Лосюэу будет не такой уж лёгкой.
Цао Лихуань велела Хуай Жуй принести деревянный ящичек, в котором лежало больше десятка новых платков. Она выбрала два и протянула Сянлань:
— Вышей эти два платка. Узоры я набросала вчера, они на туалетном столике, а шкатулка с нитками в ящике стола.
Сянлань приняла платки и уже хотела взять эскизы, когда Цао Лихуань окликнула её:
— Как возьмёшь платки, иди вышивать в боковой зал.
Сказав это, она увела Хуэй-эр и Хуай Жуй в спальню.
Сянлань, опустив голову, ответила:
— Слушаюсь.
Затем она взяла вещи, прошла в боковой зал, уселась на мягкую кушетку и, сверяясь с образцом, принялась за работу. Узоры были несложными: один — драгоценная ваза, другой — персик долголетия. Сянлань тщательно подобрала цвета, и игла замелькала в её руках. Вдруг из спальни донёсся смех, а прислушавшись, она различила чей-то приглушённый говор.
Сянлань отложила пяльцы, размяла шею и подумала: «Обычно в приличных домах новой служанке, принятой для личных услуг, полагается награда: либо украшения, либо старое платье. И хотя её могут пожурить для острастки, в целом стараются проявить к слуге хоть каплю участия. А эта бяо-гунян ни гроша не пожаловала, зато сурово поучала, завалила работой, а сама ушла болтать со своими девчонками, выставив меня в эту комнату. Это явный знак пренебрежения. Из двух служанок Лосюэу, Хуэй-эр, что с малых лет при госпоже, чересчур заносчива и совсем не знает кротости — похоже, с ней будут проблемы. Хуай Жуй прислана лаотайтай, она немногословна, но, судя по всему, ладит с ними обеими. Видимо, Лихуань-гунян ценит её за связь с покоями лаотайтай и намеренно старается сблизиться. Мой отец — всего лишь третий управляющий в антикварной лавке, в этом поместье мне не на кого опереться. Если бяо-гунян проявит хоть немного доброты и оценит моё усердие в будущем, жизнь будет сносной. А если она окажется капризной хозяйкой, придётся туго…»
Она повернулась к окну. Там Лю-поцзы с большой метлой в руках сметала опавшие лепестки в журчащий ручей. Сянлань подумала о том, что когда-то и сама была знатной девой из именитого рода, а теперь опустилась до положения служанки. Вынужденная быть осторожной и ловить каждый взгляд, она была подобна этим лепесткам, упавшим в воду и следующим за волнами и гонящимся за течением1, не властная над собственной судьбой. В душе шевельнулась печаль, но она тут же одернула себя: «Нынешнее положение в сотни раз лучше, чем ссылка на окраину и безвестная смерть на чужбине. Чего ещё желать? Блеск богатства я уже видела, гибель семьи пережила. Не испив отвара Мэн По2, я прожила ещё одну жизнь — если не смогу преодолеть и эти невзгоды, то зря потратила все те годы. К тому же мир полон взлётов и падений, судьба непостоянна, и кто знает, каков будет исход? Когда-то я была дочерью первого советника и не могла представить, что буду втоптана в грязь. Так и сейчас: я всего лишь маленькая служанка, но кто сказал, что в будущем у меня не будет шанса всё изменить!»
Сянлань утешила саму себя, и мимолётная тоска развеялась весенним ветром, обратившись в дым. Она приободрилась, взяла пяльцы и стежок за стежком продолжила вышивать.
- следовать за волнами и гнаться за течением (随波逐流, suí bō zhú liú) — китайская идиома, означающая отсутствие собственной воли и пассивное подчинение обстоятельствам. ↩︎
- отвар Мэн По (孟婆汤, mèng pó tāng) — согласно китайским поверьям, напиток, дарующий забвение перед новым перерождением. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
