Через некоторое время Сянлань захотела пить и попросила воды у маленького наставника. Поскольку она пожертвовала храму немало денег на благовония, этот маленький наставник с величайшим почтением пригласил их двоих отдохнуть в тихом гостевом покое в заднем дворе и собственноручно подал превосходный чай.
Сянлань сняла капюшон плаща, пригубила горячий чай и с улыбкой сказала:
— Чай в этом храме заваривают на горной родниковой воде, вкус и впрямь необыкновенный, от него сразу становится тепло.
Ван-поцзы усмехнулась:
— И то правда, за полдня совсем продрогли, а теперь вот согрелись. — Подумав о том, что старик Ван всё ещё мёрзнет снаружи, она выдумала предлог: — гунян, посидите пока, а у меня живот прихватило, схожу в уборную.
Выйдя из комнаты, она разыскала монаха, попросила ещё чашу горячего чая и понесла её старику Вану.
Сянлань отставила чашу и вышла в задний двор полюбоваться цветением сливы, которая была подобна алым облакам и расшитому шелку1 и выглядела необычайно изящно. Она шла, восхищаясь уединённостью монашеских келий. Подняв голову, она засмотрелась на высокую буддийскую пагоду и, сама того не заметив, миновала арочные ворота, оказавшись у жилых покоев монахов. Только она собралась повернуть назад, как вдруг услышала доносящиеся из комнаты приглушённые мужские и женские стоны.
Сянлань страшно удивилась, тихонько подкралась ближе, проткнула дырочку в бумаге на окне и заглянула внутрь. К своему изумлению, она увидела Чжао Юэчань, которая стояла на четвереньках на кровати. Волосы её слегка растрепались, золотая шпилька вот-вот готова была соскользнуть, брови были нахмурены, а прекрасные глаза полуприкрыты, выражая томное упоение. Она была обнажена, лишь на шее болтался ярко-розовый дудоу, вышитый пятицветными мандаринками-юаньян, а две округлые белые груди колыхались, точно спелые персики. Позади неё находился молодой монах с красивым лицом и крепким телосложением; стоя на коленях на кровати, он сжимал обеими руками тонкую талию Чжао Юэчань, яростно толкаясь вперёд.
Чжао Юэчань, не переставая, вскрикивала:
— Хороший мой, еще, войди поглубже…
Монах усмехнулся:
— Еще глубже? Какая же ты знатная дама, ты форменная потаскуха из публичного дома. — С этими словами он стал действовать еще напористее.
От этих толчков Чжао Юэчань дважды вскрикнула, повернула лицо и, бросая на него призывные взгляды, хрипло проговорила:
— Пусть я потаскуха, так не оскверняй же себя ради меня, не позорь это святое и чистое место.
Это бесстыдство еще больше раззадорило монаха, он в исступлении воскликнул:
— Ты и есть мой Будда, моя найнай! — Он прильнул к её лицу, и они принялись жадно целоваться, громко чмокая губами.
Как оказалось, с тех пор как случилась беда с приходно-расходными книгами, Чжао Юэчань стала вести себя крайне осторожно. Ин Шуан тоже убеждала её:
— найнай, к чему вам снова давать деньги в рост и путаться с молодым господином из семьи вашей а-нян? В будущем это наверняка обернется бедой. Разве этот молодой господин — хороший человек? найнай, лучше вам пока переждать грозу и оставить это дело. — Чжао Юэчань в то время и сама пребывала в страхе, поэтому, послушав Ин Шуан, стала видеться с Цзянь Вэньцзэ всё реже.
Однако Цзянь Вэньцзэ не на шутку перепугался. Чжао Юэчань была для него настоящим божеством богатства, и раз она перестала обращать на него внимание, деньги у него стали подходить к концу. Он привык сорить серебром направо и налево, на еду, выпивку и азартные игры тратил целые состояния, и в мгновение ока промотал всё, что имел. Тогда он снова стал раздумывать, как бы выманить деньги у Чжао Юэчань. Размышляя так и эдак, он решил, что эта женщина падка на любовные утехи и, конечно, не захочет коротать дни в одиночестве. Если найти что-нибудь новенькое и снова выманить её из дома, то дело будет наполовину сделано. С этими мыслями он отправился к своему старому дружку Хао Цину, чтобы посоветоваться.
Семья этого Хао Цина когда-то была при деньгах, но после смерти отца он промотал большую часть наследства. Сам он был хорош собой, да и мужским достоинством природа его не обделила, так что в веселых кварталах девицы в нем души не чаяли. Цзянь Вэньцзэ принялся расписывать Хао Цину красоту и страстность Чжао-ши, да так, что тот мгновенно загорелся и стал расспрашивать о подробностях. Цзянь Вэньцзэ составил план: велел Хао Цину обрить голову и притвориться монахом, отдал храму Ганьлу круглую сумму за ночлег в келье, а затем привел Чжао Юэчань в храм и познакомил их.
Хао Цин был мастером обольщения, а Чжао Юэчань и сама была не прочь развлечься; стоило им обменяться страстными взглядами, как между ними возникла страсть. Цзянь Вэньцзэ под благовидным предлогом удалился, и любовники тут же предались утехам, прилепившись друг к другу, как клей к лаку. Таким способом Цзянь Вэньцзэ снова привязал к себе Чжао Юэчань. Хотя ему и было жаль, что такой красавицей приходится делиться, но деньги были важнее. Хао Цин же рассказывал ей, в каком бедственном положении находится его семья и как он был вынужден пойти в монахи, тем самым уговорив Чжао Юэчань снова выделить деньги для ссуд. Хоть доходы были уже не те, что прежде, это всё же было лучше, чем ничего. Втроём они обосновались в храме Ганьлу, проводя время в пирушках и блуде, о подробностях которых не стоит и говорить.
Кто бы мог подумать, что сегодня Сянлань случайно увидит всё это своими глазами.
Сянлань остолбенела от изумления. Рот её широко раскрылся, лицо залилось густой краской. Она попятилась на два шага и подумала: «Беда! Надо же было наткнуться на такое непотребство Чжао Юэчань! Если она меня увидит, эта змея костьми ляжет, чтобы сжить меня со света. Надо немедленно уходить отсюда!» Она поспешно бросилась назад, накинув капюшон. Пробежав немного, она оглянулась и с некоторым злорадством подумала: «Как говорится, „хочешь жить спокойно — носи на голове немного зелени”2, Линь-да-е стал настоящим рогоносцем, вот ему и кара за распутную жизнь. Если б он узнал, наверняка бы с ума сошел от ярости!» Прикрыв рот ладошкой, она мелко затряслась от смеха. Но тут же вспомнила, что Линь Цзиньлоу однажды спас её, и что нехорошо так над ним смеяться, поэтому, поджав губы, пошла дальше.
Вдруг послышался шум. Семь или восемь стражников, громко топая, пронеслись к монашеским кельям и окружили их, а следом показался целый отряд всадников. Сянлань поспешно прижалась к стене, прячась, и украдкой выглянула. И тут она почувствовала: то потрясение, что она испытала при виде любовных утех Чжао Юэчань, было лишь легким ветерком по сравнению с нынешним громом среди ясного неба. Среди троих мужчин, которые неспешно приближались к кельям, она к своему ужасу узнала Линь Цзиньлоу!
- алым облакам и расшитому шелку (如霞似锦, rú xiá sì jǐn) — образное выражение, описывающее нечто великолепное и многоцветное. ↩︎
- носи на голове немного зелени (头上挂点绿, tóu shàng guà diǎn lǜ) — часть поговорки, намекающая на «зеленую шапку», символ неверности жены в китайской культуре. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
