Цветок расцвел двумя бутонами, но мы расскажем о каждом по отдельности.
Тем временем Шу Жань вышла из комнаты, и едва она дошла до задней части дома, как вдруг кто-то окликнул её:
— Цзецзе!
Шу Жань вздрогнула, обернулась и увидела Луань-эр, которая стояла за зарослями банановых деревьев. Сжимая в руках платок, она стояла с недовольным лицом, и вид у неё был крайне удрученный.
Шу Жань подошла к ней и спросила:
— Пора обедать, почему ты здесь стоишь?
Луань-эр кивнула в сторону дома и промолвила:
— Эта маленькая лисица-оборотень уже поселилась внутри?
Шу Жань тут же помрачнела и отрезала:
— Глупости! Какая еще лисица-оборотень.
Луань-эр холодно усмехнулась:
— А кто же еще, как не лисица-оборотень? Едва пришла, как сразу забралась в комнаты главного дома. Там в будущем может жить только да-найнай, разве она достойна этого?
Шу Жань ответила:
— Так распорядился да-е, чтобы она прислуживала ему лично и жила в боковых покоях, — сказав это, она потерла виски, подошла и взяла Луань-эр за руку. — Добрая моя мэймэй, поставь-ка на рот стражника. В прошлый раз ты разгневала да-е, и он до сих пор с тобой не разговаривает, а я не смею слишком усердно тебя защищать. Нрав да-е таков, что, когда он в духе — во всем он хорош, и если ты проявишь свой капризный характер, он найдет в себе терпение тебя утешить. Но если он по-настоящему разгневается, то даже Небесный Владыка и сам отец не смогли бы его укротить. Зачем же ты сама ищешь неприятностей? Поумерь-ка свою гордыню.
На лице Луань-эр отразилось смущение. Слова Шу Жань были ей понятны, но раньше, когда она капризничала, Линь Цзиньлоу всегда утешал её ласковыми словами. Это давало ей чувство, что она ему небезразлична и любима, и, вкусив однажды это чувство, она уже не могла от него отказаться. Однако Линь Цзиньлоу был человеком крайне ветреным; как только новизна чувств исчезла, он перестал обращать на неё внимание, и она не могла этого вынести. Ей невольно хотелось снова капризничать, чтобы заставить его себя утешать, но кто же знал, что всё обернется против неё. Луань-эр была самолюбива и до последнего отказывалась признавать вину, так они и пребывали в разладе.
Шу Жань вздохнула и, похлопав Луань-эр по руке, произнесла:
— Ты еще слишком молода. Послушай цзецзе: позже отнеси да-е какой-нибудь отвар и извинись перед ним, от тебя не убудет. А Сянлань поменьше задирай. Даже Хуамэй, будучи законной инян, молчит, чего же ты вперед всех высовываешься?
Глаза Луань-эр покраснели:
— Мне просто обидно. Не прошло и трех месяцев, как да-е возвысил меня, а у него уже новая зазноба…
Шу Жань холодно усмехнулась:
— Что я тебе тогда говорила? Просила тебя хорошенько выбрать свой путь и не жалеть в будущем. Ты же и слушать не желала, всё твердила, вытянув шею, что уже всё обдумала. На кого же теперь жаловаться?
Луань-эр побледнела и промолчала.
Шу Жань вздохнула, понимая, что её двоюродная мэймэй упряма до мозга костей и ни за что не признает своей неправоты.
Дело в том, что, когда Луань-эр родилась, её родители позвали гадателя составить гороскоп по «восьми иероглифам». Гадатель прямо на месте заявил, что эта девочка — не простая смертная плоть1, а перерождение птицы Луань; даже если она не станет императорской женой, то непременно будет знатной госпожой, и чаша её жизни будет полна славы и богатства. Неизвестно, лгал ли гадатель, но родители Луань-эр поверили ему всей душой и с детства баловали дочь. В доме по соседству жила театральная труппа, и мастера оттуда обучили Луань-эр кое-какому искусству. Со временем она уже мастерски играла на пипе и пела, выучила грамоту и знала на память стихи эпох Тан и Сун. Каждое её движение и жест стали особенными. Позже, когда она подросла, то превратилась в настоящую красавицу: тонкие брови, нежные глаза, изящный нос, губы подобны лепестку сандала, кожа дивной белизны, хрупкие кости и гибкая талия. Все вокруг хвалили её: «Посмотрите на соседскую дочку, в её речах и манерах чувствуется благородство. Говорят, она искусна в музыке и живописи; разве это дитя слуг? В ней явно видна стать сяоцзе».
Луань-эр росла под этот хор похвал, постоянно слушала причитания родителей о своем необычном гороскопе и грядущем великом богатстве, поэтому всё больше верила в свою исключительность и возвышенность над миром. Она считала, что рождена стоять выше других, и свысока смотрела на всех окружающих. Начитавшись книжек о талантливых ученых и прекрасных девах, она уверовала, что она — феникс, по несчастью оказавшийся среди простых рабов, и лишь ждет гунцзы, прекрасного лицом, как Пань Ань, и богатого, как Фань Ли, чье проницательное око разглядит жемчужину в пыли. И тогда они полетят крылом к крылу, живя в счастье, когда завидуешь лишь уткам-мандаринкам, а не бессмертным2.
Увидев Линь Цзиньлоу, Луань-эр тут же почувствовала, как забилось её сердце. Ей казалось, что он и есть тот истинный герой, способный оценить её по достоинству. Она всем сердцем желала разыграть с ним великую драму о страстной любви, но не ожидала, что Линь Цзиньлоу вовсе не оценит её чувств. Для него она была лишь девчонкой, умеющей петь для развлечения, и стоило ему отвернуться, как он тут же задумал привести в дом Сянлань.
Шу Жань немного помолчала и добавила:
— Возвращайся поскорее. Завтра я отведу тебя к да-е, ты скажешь пару мягких слов, а я со стороны помогу всё уладить, чтобы это дело осталось в прошлом. Впредь поменьше болтай, и в такой момент ни в коем случае не задирай Сянлань. Учись лучше у Хуамэй.
Луань-эр фыркнула:
— Учиться у неё? Вечно прячет голову в панцирь, как черепаха, не вижу в этом ничего выдающегося.
Однако голос её звучал гораздо тише, и Шу Жань поняла, что Луань-эр уже сдалась. В душе она снова вздохнула, произнесла еще несколько наставительных слов, и они разошлись по своим делам.
В тот вечер Линь Цзиньлоу еще не вернулся, когда настало время зажигать лампы. Сянлань чувствовала смутную тревогу, даже ужинать толком не смогла — съела пару ложек и отложила палочки.
Чунь Лин поправила фитиль свечи и вместе с Сяо Цзюань подсела к Сянлань, пытаясь развлечь её шутками. Видя, что та пребывает в рассеянности, они велели служанкам пораньше принести воды для умывания, помогли Сянлань снять украшения, задули свет и тихонько вышли из комнаты.
- Простая смертная плоть (凡胎, fán tāi) — буддийское и даосское понятие, означающее обычного человека, лишенного божественной природы или святости. ↩︎
- Завидовать лишь уткам-мандаринкам, а не бессмертным (只羡鸳鸯不羡仙, zhǐ xiàn yuān yāng bù xiàn xiān) — поэтический образ, воспевающий счастье влюбленной пары, которое выше вечного блаженства богов. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
