Между тем Линь Дунлин и Линь Дунсю вышли из дворика Цинь-ши. Линь Дунсю остановилась и холодно усмехнулась:
— Ну и расчетливая же ты! Собственную двоюродную цзецзе бросила, а сама подлизываешься к этому рабскому отродью1. Вот теперь-то я тебя насквозь вижу!
Сказав это, она в гневе развернулась и ушла, а ее служанка Нань Гэ поспешила следом.
Линь Дунлин побледнела от ярости. Хань Чжи тут же принялась ее утешать:
— У четвертой гунян такой уж характер, гунян, не принимайте ее слова близко к сердцу.
Линь Дунсю яростно скрутила в руках платок и, сдерживая слезы, проговорила:
— Характер у нее такой? Что же она не смеет ссориться со второй цзецзе? Не говоря уже о том, чтобы цедить такие гадости! Пользуется тем, что я рождена не из чрева тайтай!
Она стиснула зубы, глядя в спину Линь Дунлин:
— Вот когда я возвышусь, тогда и посмотрим!
Хань Чжи поспешно достала свой платок и промокнула уголки глаз Линь Дунсю:
— Гунян, не сердитесь, не сердитесь.
Линь Дунсю, глотая обиду и роняя слезы, шла к себе, думая: «Не повезло мне с судьбой. Будь я рождена тайтай, я бы тоже могла важничать и бранить кого вздумается. Кому охота заискивать перед этим рабским отродьем Сянлань? Я бы на нее и не взглянула! Да все из-за того, что старший гэгэ ее балует. Когда вторая цзецзе выходила замуж, старший гэгэ добавил ей к приданому целых два сундука, и говорят, там было не только серебро, но и антиквариат с картинами. Если я буду с ней в ладах, старший гэгэ обрадуется и, быть может, тоже расщедрится на приданое для меня, да и в будущем, если в семье мужа притеснять станут, на него можно будет опереться. Только такая дура, как Линь Дунлин, станет лезть на рожон и враждовать с Чэнь Сянлань». С этими мыслями она кое-как утерла слезы и в расстроенных чувствах вернулась в свою комнату, но об этом пока речи не будет.
Тем временем Цинь-ши утомилась. Опираясь на Хун Цзянь, она вернулась в свои покои и велела Сянлань сесть за столик на кане во внешней комнате и переписывать «Алмазную сутру»2. Хань-мама и У-мама вышли наружу. Хань-мама вздохнула:
— Еще утром я говорила тайтай, что не хочу отпускать Цзы Дай в павильон Чжичунь, но тайтай промолчала и в итоге все равно ее туда отправила.
У-мама холодно взглянула на нее:
— И кто тебя просил вечно расхваливать Цзы Дай перед тайтай? Прежде в покоях Линь-да-е уже было четыре инян, и добавлять еще одну было бы не к добру — при сватовстве это могло отпугнуть невесту. Поэтому тайтай всё не давала согласия и не повышала Цзы Дай в звании. А теперь двое из покоев Линь-да-е выбыли — вот тебе и шанс. Чего же ты теперь передо мной распинаешься, когда получила желаемое?
Хань-мама недовольно прицмокнула:
— Не прикидывайся дурой, ты прекрасно понимаешь, о чем я. После твоих вчерашних слов у меня на душе неспокойно.
У-мама хмыкнула:
— Ты, старая, стала куда сообразительнее. Цзы Дай не глупа, пусть только не лезет на рожон, а больше почитает Сянлань. Коль судьба сложится так, что Линь-да-е возьмет ее в наложницы — это будет ее удачей. Учитывая твое положение, титул «гунян» она себе выслужит, лишь бы не вздумала творить глупости, как Луань-эр, тогда и жизнь будет устроена. А если Линь-да-е на нее и не посмотрит, пусть не навязывается — если он разгневается, ему будет неважно, чья она племянница.
Сказав это, она ушла.
Хань-мама посмотрела вслед У-маме, возмущенная ее заносчивым видом. Хоть она и понимала, что та права, на сердце все равно было тяжело. Сплюнув, она откинула полог и вошла в дом.
Приблизился полдень. Цинь-ши переоделась в кофту тускло-золотого цвета с вышитыми пионами и, прислонившись к атласной красной подушке с цветочным узором на лохан-кравати, отдыхала с закрытыми глазами. Хун Цзянь убрала с небольшого столика «хайтан» уже остывший чай и заменила его чаркой с кипятком. Только она собралась на цыпочках выйти, как Цинь-ши внезапно открыла глаза и спросила:
— Что она там делает?
Хун Цзянь, разумеется, поняла, о ком речь:
— Только что закончила переписывать несколько страниц сутры. Как вы и велели, я не даю ей сидеть без дела, сейчас она разбирает нитки. Цянвэй-цзецзе с подружками пытались ее разговорить, но она лишь улыбается и не произносит ни слова.
Цинь-ши выпрямилась, и Хун Цзянь тут же подскочила, чтобы поддержать ее:
— Вчера тайтай легла поздно, полежите еще немного утром.
Она поднесла ей кубок в форме бананового листа с золотой отделкой и спросила:
— Оставить ее здесь на обед?
Цинь-ши сделала глоток:
— Зачем ее оставлять? Здесь на нее еда не положена.
Хун Цзянь вспомнила про пять лянов серебра, которые сегодня утром ей сунула Ляньсинь, и осторожно заметила:
— Мне кажется, Сянлань — девушка покладистая, лишнего не говорит. Мы нарочно при ней обсуждали сплетни про Луань-эр и Хуамэй, но она и бровью не повела. А когда расспрашивали про Линь-да-е, она на всё лишь головой качала — видать, не из ветреных.
Цинь-ши вытерла рот платком и негромко рассмеялась:
— Лицом-то она не показывает, но в душе та еще гордячка. Это высокомерие у нее в крови, и если ее хорошенько не проучить, боюсь, она и в инян пойдет не по своей воле. Будь она глупее, еще куда ни шло, но девчонка эта хитра. Если в будущем жена, которую возьмет Лоу-гэ-эр, не сможет ее обуздать, она, пожалуй, поднимет волны пострашнее, чем Чжао-ши.
Хун Цзянь слегка улыбнулась:
— Неудивительно, что тайтай сегодня несколько раз прилюдно осадила ее — это был первый урок. А я-то гадала: тайтай всегда была так великодушна, даже когда простодушная Лань-инян совершала промахи или говорила глупости, тайтай оставалась мягкой, с чего бы вдруг такой перемене.
- рабское отродье (奴才种子, núcai zhǒngzi) — грубое обозначение человека низкого происхождения, рожденного от слуг. ↩︎
- Алмазная сутра (金刚经, jīngāng jīng) — один из наиболее почитаемых текстов буддизма Махаяны. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
