Вернувшись в Дицуйгуань, Сянлань опустилась на постель и лишь тогда почувствовала, что всё её тело пропитано холодным потом. Хмель от вина, выпитого на пиру, оказался долгим; теперь он всё сильнее ударял в голову. Вдобавок её обдуло ветром в саду, и голова потяжелела. Она впервые в жизни так сильно захмелела и невольно прилегла на кровать.
Сяо Цзюань принесла отрезвляющий отвар и с трудом влила в неё пару ложек. Достав из шкафа тонкое одеяло с узором цветов абрикоса, она укрыла Сянлань и велела служанке снять лекарство с маленькой печи, чтобы подогреть его, когда Сянлань проснется.
Сянлань лежала на постели, чувствуя тяжесть в голове; сердце бешено колотилось, сознание постепенно затуманивалось, а в мыслях воцарился беспорядок. Сцены из прошлой и нынешней жизней сменяли друг друга, и на душе было неспокойно. Пока она мучилась от дурноты, вошел Линь Цзиньлоу. Увидев Сянлань, он пришел в ярость. Сев на край кровати, он рывком поднял её и с негодованием произнес:
— Ишь, разлеглась! Где же тот пыл, с которым ты только что и плакала, и смеялась?
Сянлань уставилась на Линь Цзиньлоу затуманенным взором, будто не узнавая его. Вдруг она хихикнула, подалась вперед и, похлопав его по щеке, покачала головой:
— Дурной мне сон снится… даже в нем видится этот негодяй…
Вошедшая в этот миг с чаем Сяо Цзюань вздрогнула от испуга, едва не выронив чашку на пол.
Линь Цзиньлоу мгновенно вспылил. Он схватил Сянлань за плечи и прорычал:
— Ты о ком это говоришь?!
Слыша этот грозный голос, Сяо Цзюань с трепетом в душе осторожно поставила чай на столик и, набравшись смелости, взмолилась:
— Линь-да-е, найнай выпила лишнего и говорит нелепицы, она…
Линь Цзиньлоу смерил Сяо Цзюань гневным взглядом и спросил:
— Вы дали ей отрезвляющий отвар?
Сяо Цзюань робко кивнула, но тут же покачала головой:
— Я побоялась, что травы в отваре могут не подойти к лекарству, которое найнай должна выпить позже, поэтому не посмела дать много.
Линь Цзиньлоу в раздражении почесал затылок и крикнул:
— Прочь! Ступай и жди снаружи!
Сяо Цзюань поспешно отступила. Уходя, она бросила взгляд на Сянлань, которая всё еще хмельно привалилась к стене, и, хотя сердце её обливалось кровью от тревоги, поделать ничего не могла.
Линь Цзиньлоу притянул Сянлань к себе, взял чашку с чаем и стал вливать его ей в рот, гневно бранясь:
— Ну ты и даешь! Смелости набралась, напилась до беспамятства, с бывшим любовником тайно встречалась, да еще и меня ругаешь! Совсем страх потеряла! Ты просто напрашиваешься на беду!
Сянлань отчаянно сопротивлялась. Чай пролился на её одежду и на постель. Она сильно закашлялась, едва не задохнувшись. Сквозь пелену она смотрела в лицо Линь Цзиньлоу, и чувство обиды вместе с ненавистью были готовы вырваться из её груди. Указав на него пальцем, она громко воскликнула:
— Какого я нрава? Я, Чэнь Сянлань, всегда поступала честно и вела себя праведно1, за две жизни не запятнала своей чести и ходила с гордо поднятой головой. Это ты! Ты силой согнул мою спину, прижал мою голову к земле, желая, чтобы отныне я жила в рабской покорности, не смея ни плакать, ни смеяться!
Линь Цзиньлоу вскочил, чашка со звоном разбилась об пол. От ярости у него задрожали руки, и он отвесил Сянлань пощечину.
Сянлань упала на постель, но затем снова выпрямилась. Прижимая руку к лицу, она смотрела на него и смеялась, а слезы, подобно оборванным нитям жемчуга, катились по её щекам. Слишком долго она вела себя с ним осторожно, так что и сама забыла, что у неё тоже есть характер. Сегодня хмель ударил в голову, и она отбросила всякое благоразумие. Медленно поднявшись, она в слезах произнесла:
— Когда Чжао Юэчань едва не продала меня в публичный дом, именно Сун Кэ протянул мне руку помощи и выкупил моих родителей, при этом никогда не попрекал меня этим и ничего не требовал взамен. Пусть по знатности и власти он не может сравниться с тобой, но то, как он ценил и уважал меня… Хм, одного этого достаточно, чтобы я, хоть нам и не суждено быть вместе, всю жизнь помнила о его доброте. Сегодня ты нарочно устроил мне встречу с ним, и я прекрасно понимаю, что у тебя было на уме. Если бы в твоем сердце была хоть капля привязанности ко мне, ты бы никогда не поставил меня в столь унизительное положение. — Она пристально посмотрела на Линь Цзиньлоу и медленно покачала головой. — Впрочем, к какой женщине ты когда-либо питал чувства? Все мы для тебя лишь игрушки, вроде кошек или собак. Запомни: даже если все женщины мира спят и видят, как бы стать твоими наложницами, мне это даром не нужно!
Линь Цзиньлоу сверлил её взглядом, его кулаки с хрустом сжались — он был готов убить её на месте. От негодования у него перехватило дыхание; хотелось и ударить её, и заставить замолчать. Он занес руку, но тут же опустил её. В конце концов он схватил Сянлань за ворот и, процедив сквозь зубы, прошипел:
— Даром не нужно? А я нарочно оставлю тебя при себе наложницей и буду смотреть, как ты мучаешься и плачешь изо дня в день!
У Сянлань потемнело в глазах, голова шла кругом. Когда Линь Цзиньлоу встряхнул её, внутренности будто перевернулись, и её стошнило. Этот приступ вызвал еще более сильную дурноту, и её с новой силой вывернуло прямо на Линь Цзиньлоу.
Линь Цзиньлоу затрясся от гнева. Оттолкнув Сянлань, он во всё горло закричал:
— Люди! Куда вы все подевались, чтоб вам пусто было?!
Сяо Цзюань всё это время, дрожа от страха, подслушивала у двери, надеясь в случае чего защитить Сянлань. Услышав крик, она вбежала в комнату и увидела Сянлань, которая, свесившись с края кровати, опустошала желудок прямо на пол. Линь Цзиньлоу был вне себя от ярости, он дрожащим пальцем указывал на неё и с ненавистью выплевывал слова:
— Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке2, хорошо же, очень хорошо! Ты и вправду отплатила мне сполна!
- поступать честно и вести себя праведно (行得端做得正, xíng dé duān zuò dé zhèng) — действовать по совести и открыто, не совершая ничего предосудительного. ↩︎
- что у трезвого на уме, то у пьяного на языке (酒后吐真言, jiǔ hòu tǔ zhēn yán) — о том, что под воздействием хмеля человек склонен говорить правду, которую скрывал. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
