Линь Чжаосян взглянул на Цзян Сиюнь и, не дожидаясь ответа, продолжил:
— Та гунян не стала поднимать шума, лишь позвала служанку в комнату и велела доверенной момо дать ей десять ударов палками, а после, к удивлению, достала пять лянов серебра и подарила ей. Она лишь сказала: «Я бью тебя, потому что ты нарушила правила, и без наказания другие не будут знать порядка. Если бить тебя при всех, боюсь, ты не вынесешь позора, потому караю тебя в комнате. Эти пять лянов я даю тебе, зная, что ты одинока и недавно перенесла болезнь. Думаю, если бы не это, ты бы не взяла мои украшения, ведь все свои сбережения ты наверняка потратила на кухне на дополнительные отвары и еду, и теперь в твоем кошеле пусто. Сейчас ты только оправилась от недуга, поэтому еще десять с лишним ударов я оставлю на потом: накажу тебя, когда окрепнешь. Я вхожу в твое положение и надеюсь, что впредь ты не совершишь подобного». Служанка не сдержалась и горько разрыдалась, с тех пор она начала исправляться и со временем вышла замуж за зажиточного землевладельца, став его наложницей. Позже семья той гунян попала в беду, и саму её отправили в ссылку, по пути в которую она пропала — тело так и не нашли. Кто бы мог подумать, что на следующий год рядом с родовым кладбищем её семьи появится надгробие гунян. Некая женщина приходила туда совершать обряды; когда её спросили, выяснилось, что это та самая служанка, помня о милости, выбрала место для могилы и устроила могилу платья и головного убора1. — Линь Чжаосян поднял веки, глядя на Цзян Сиюнь, и медленно произнес: — Та гунян была старшей внучкой бывшего первого министра, Шэнь Гэлао.
Сердце Цзян Сиюнь екнуло. Линь Чжаосян пристально смотрел ей в глаза и необычайно медленно говорил:
— В обоих случаях были служанки, от которых не избавиться: одна действовала хитростью, другая — человеколюбием. Сама прочувствуй разницу. У кого в жизни всё может идти гладко и по душе? Ты еще молода и не понимаешь: тебе кажется, будто для того, чтобы ловко идти по миру и жить в достатке, нужно быть изворотливой или владеть тысячью уловок. На деле же непобедимым остается тот, кто обладает терпимостью и состраданием, рожденными из полноты добродетели. Знать законы мира, но не быть мирским — вот путь истинного благородного мужа.
Сказав это, Линь Чжаосян поднялся и, опираясь на трость, медленно пошел к выходу. Пройдя полпути, он вдруг обернулся и сказал Цзян Сиюнь:
— Твой гэгэ Цзян Шансян приходил к нам, полдня стоял на коленях, умоляя ради добрых отношений между семьями Линь и Цзян разрешить нашу вражду и очистить твое имя, дабы ты могла рассчитывать на достойный брак. Я дал ему согласие: всё, что случилось, с этого момента рассеялось как дым и разошлось как облака. Будто ничего и не бывало, и впредь никто об этом не помянет.
Услышав это, Цзян Сиюнь невольно почувствовала облегчение, но тут же растерялась, в душе её воцарилось смятение. Она встала, не зная, стоит ли благодарить, но Линь Чжаосян снова отвернулся и, не глядя на нее, произнес седым от старости голосом:
— Ты — дочь от наложницы, с детства осталась без инян и не слишком радовала родителей. Твоя еда и одежда — всё было лишь тем, что оставалось от других братьев и сестер, но ты нисколько не роптала, была внимательна к старшим, почтительна и послушна. Если сверстники обижали тебя, ты не проронила ни слова, во всем и со всеми была уступчива и всё так же с улыбкой хлопотала вокруг, стараясь угодить, за что и бабушка тебя особенно полюбила. Как говорится: «по трем годам видно взрослого, по семи годам — старика»2; с малых лет в тебе была видна широта души, и став взрослой, ты непременно должна была стать хорошим человеком. Потому, когда пришло время выбирать жену для старшего внука, я первым делом вспомнил о тебе… — Он надолго замолчал, затем слегка покачал головой: — Жаль, жаль. Жизнь переменчива и остра, как нож; порой она не вырезает из человека нечто прекрасное, а лишь уродует его. Надеюсь, в будущем ты будешь осмотрительнее. — Дверь со скрипом отворилась и с грохотом закрылась.
Цзян Сиюнь обессилела и сползла в кресло. Сама не зная почему, она почувствовала невыносимую боль в сердце, на нее нахлынула неизъяснимая печаль. Она всхлипнула, прислонившись головой к спинке кресла, и лицо её уже стало холодным от слез.
Когда Линь Чжаосян вышел, Жуйчжу тут же подбежала поддержать его. Он прищурился, глядя на солнце, и выдохнул. На подмостках маленькие актеры снова затянули свои напевы. Линь Чжаосян вошел в парадную гостиную, и все присутствующие встали. Он в одиночестве сел на лежанку-лохань и велел остальным тоже садиться и продолжать смотреть пьесу. Цинь-ши поспешно подошла, подала чай и тихо сказала:
— Лекарь только что был, осмотрел вторую жену брата. Сказал, что это застой энергии в печени, сознание помутилось от минутного гнева, вот она и упала в обморок. Сейчас она отдыхает в постели, ничего серьезного. Жена Тин-гэ-эр пошла ухаживать за больной. — Помедлив, она добавила: — А еще Юань-гэ-эр… — С этими словами она подняла глаза, украдкой поглядывая на Линь-лаотайтай.
Линь-лаотайтай кашлянула и произнесла:
— Юань-гэ-эр уже осознал вину, я отправила его переписывать книги. Ребенок еще мал, кто в детстве не озорничал? Нужно лишь усердно наставлять его, не стоит больше пугать его.
Линь Чжаосян хмыкнул и вполголоса проговорил:
— У доброй нян сыновья вырастают никчемными! Это ты в те годы слишком его баловала, потому второй и вырос бестолковым, натворил столько постыдных дел. У Юань-гэ-эр есть талант, и сегодня я прямо заявляю: никому не позволено потакать ему и портить его баловством!
Линь-лаотайтай хорошо знала нрав Линь Чжаосяна, поэтому не рассердилась и умолкла. Цинь-ши тоже стояла рядом, опустив голову и не проронив ни слова.
Линь Чжаосян бросил взгляд наружу: там, на крытой галерее, Сянлань стояла и разговаривала с Линь Дунсю. Ветер подул, и подвески в её волосах, как и подол платья, слегка заколыхались — настоящая картина. Он вдруг почувствовал легкую грусть, подумав о том, что сам прожил уже столько лет, прошел через множество бурь и повидал немало людей, но при виде Сянлань всё равно не мог сдержать удивления. Ей было всего лет семнадцать-восемнадцать, но казалось, будто она уже познала все тяготы жизни, а её речи и широта души были незаурядными. Неудивительно, что, находясь в трясине, она всё равно умудрялась раз за разом спасать других. Он вдруг наклонился к Линь-лаотайтай и тихо спросил:
— Тебе не кажется, что манеры, голос и поступки этой Сянлань напоминают характер Шэнь Цзялань, старшей внучки семьи Шэнь в те годы?
Линь-лаотайтай немного подумала и невольно улыбнулась:
— Как ты заговорил об этом, и правда похоже. Тогда ты только и делал, что хвалил её за знание приличий и добросердечие, и тебе было всё равно, что она на четыре года старше Лоу-гэ-эр, — непременно хотел породниться с семьей Шэнь. Хотя её мэймэй Цзя Лянь больше подходила ему по возрасту. — Сказав это, она вздохнула: — Ну да ладно, всё это дела давно минувших дней. Будь та гунян жива, кто знает, какой бы она стала — небось, уже и дети бы вокруг неё бегали. Эх, ничто не устоит перед непостоянством этого мира.
- Могила платья и головного убора (衣冠冢, yīguānzhǒng) — почетное захоронение, в котором вместо тела погребены личные вещи покойного. ↩︎
- По трем годам видно взрослого, по семи годам — старика (三岁看大，七岁看老, sān suì kàn dà, qī suì kàn lǎo) — китайская пословица о том, что основы характера закладываются в раннем детстве. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
