— Не говори, — холодно прервал Чан Цзи Хэн Пин, и взгляд его слегка остыл. — В делах чувств нельзя принуждать. Господин не любит шаофужэнь, и развод — это тоже к лучшему.
Меж бровей Чан Цзи дёрнулась жилка, он шлёпнул себя по губам и произнёс:
— И то верно. С тех пор как господин женился, его нрав день ото дня становился всё мрачнее. Уж лучше развод, чтобы нам с тобой не проводить целые дни в тревоге и страхе.
За стеной, под деревом утун, тихо стояли Ань-момо и Линь Цинъюэ. Неизвестно, как долго они там находились.
Глаза Линь Цинъюэ покраснели, а одну её руку крепко сжимала Ань-момо.
— Вчера ты тайком бегала в двор Сунсы, думаешь, я не знаю?! — Ань-момо с силой дернула Линь Цинъюэ за запястье. — А ну живо возвращайся! И не помышляй выходить, пока не напишешь по памяти тот «Трактат о ядах» раз десять, а то и восемь!
— Ань-момо, Линь-гунян, вы почему здесь? — Чан Цзи перешагнул через порог ворот и с улыбкой спросил: — Вы тоже пришли проводить шаофужэнь?
Линь Цинъюэ взглянула на стоящего позади него Хэн Пина и украдкой отвернулась.
Ань-момо с холодным лицом произнесла:
— Впредь здесь нет никакой шаофужэнь.
Сказав это, она силой уволокла Линь Цинъюэ прочь.
Чан Цзи, глядя в спины уходящим, медленно нахмурился.
Ночью, когда Гу Чанцзинь вернулся со смены в Синбу, Чан Цзи подробно и обстоятельно доложил ему о том, что случилось на рассвете.
— Господин, похоже, Ань-момо приходила, чтобы забрать Линь-гунян, но неизвестно, зачем Линь-гунян ни свет ни заря прибежала сюда. — Сказав это, Чан Цзи покосился на Хэн Пина. — Эй, Хэн Пин, скажи-ка, уж не сделал ли ты чего Линь-гунян в последнее время? Я видел, что у нее покраснели глаза.
Хэн Пин недовольно нахмурился и, будучи крайне немногословным, ответил:
— Нет.
Он целыми днями избегал Линь Цинъюэ, откуда бы взяться случаю обидеть её?
Линь Цинъюэ с детства находилась при Ань-момо. Если уж на то пошло, все они, включая Линь Цинъюэ и Вэнь Си, росли вместе.
Лишь Чан Цзи и Хэн Пин ясно понимали: и Линь Цинъюэ, и Вэнь Си — люди из зала Люмяо, а не свои.
Гу Чанцзинь снял чиновничью шапку, поднял чашку с холодным чаем, сделал глоток и бесстрастно произнёс:
— Шаофужэнь…
Он осёкся и поправился:
— Жун-гунян… когда она прибыла во двор Минлу?
Чан Цзи ответил:
— Ша… Жун-гунян выехала в четыре кэ часа Чэнь (8 утра), а до двора Минлу добралась лишь в час Шэнь.
Гу Чанцзинь нахмурился:
— Сегодня плохая дорога?
От переулка Утун до двора Минлу самое большее три шичэня пути. Если выехать в час Чэнь, то в час Вэй уже можно быть на месте, как же можно было задержаться до часа Шэнь?
— Покинув переулок Утун, Жун-гунян отправилась на улицу Чанъань, в ту самую знаменитую лавку утренней еды, чтобы отстоять очередь и поесть их танбао.
Выехав за городские ворота, она сделала крюк и поехала в западное предместье. Говорят, она купила там несколько участков земли. После этого, любуясь весенним пейзажем, она неспешно направилась от западного предместья к горе Минлу.
На середине рассказа Чан Цзи почувствовал, что что-то не так.
После развода шаофужэнь то стоит в очереди за вкусными танбао, то едет осматривать недавно купленную землю, да ещё и с превеликим удовольствием любуется весной.
Почему кажется, будто она необычайно рада разводу?
У неё был такой вид, словно небо высоко — позволь птицам лететь, а море широко — позволь рыбе нырять1.
Если же взглянуть на господина…
Чан Цзи, набравшись смелости, украдкой посмотрел на Гу Чанцзиня. Хотя тот, как и прежде, сохранял бесстрастное выражение лица, Чан Цзи мог уловить его глубокую подавленность.
Гу Чанцзинь заметил взгляд Чан Цзи, но ему было лень обращать на это внимание, или, вернее сказать, у него не было на это никакого настроения.
— Уходите все.
Когда двое ушли, Гу Чанцзинь медленно допил холодный чай из чашки, медленно сменил чиновничье облачение, сел за письменный стол, поднял кисть, обмакнул её в тушь и принялся медленно писать документы.
Ночь сгущалась.
Лишь когда в запястье появилась ноющая боль и писать стало невозможно, мужчина отбросил кисть, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза.
На сердце было тяжело, тесно, словно по нему чиркнули тысячи игольных остриев.
Он знал, что с ним что-то не так. В прежние времена он бы без колебаний в зародыше задушил эти эмоции, граничащие со слабостью.
Но он позволил им быть. С чувством бессилия, похожим на самоистязание, он предоставил этой сплошной боли возможность разливаться по всем членам и костям.
Он словно хотел с помощью этой боли заставить себя как можно скорее забыть это чувство.
Гу Чанцзинь открыл глаза и достал из деревянного выдвижного ящика изящную старинную шкатулку.
Это была деревянная шкатулка, которую она передала вчера.
Подушечки пальцев дюйм за дюймом поглаживали места, которых касалась она, и тяжелая, давящая боль в груди становилась всё сильнее.
Спустя долгое время губы мужчины искривились в едва заметной усмешке.
«Неужели она так сильно мне нравится?»
Но какое он имеет право говорить о чувствах? Для него любить кого-то — непозволительная роскошь.
«Подумай об отце и матери, подумай о старшем брате и младшей сестре, подумай об А-Чжуе».
«Гу Юньчжи, у тебя нет права любить».
Гу Чанцзинь окинул взглядом пустую комнату, снял верхний халат и лёг на тахту.
Прошлой ночью он не сомкнул глаз и думал, что сегодня его тоже ждёт бессонница, но не прошло и одного кэ, как он погрузился в глубокий сон.
Но спал он недолго. Его разбудил чей-то голос.
— Ланцзюнь.
Гу Чанцзинь открыл глаза и обнаружил, что снова сидит в кресле за письменным столом.
— Ланцзюнь, красиво? — снова раздался этот голос.
Гу Чанцзинь поднял взор и неожиданно встретился с парой смеющихся глаз, форма которых напоминала лепестки персика.
- Небо высоко — позволь птицам лететь, море широко — позволь рыбе нырять (天高任鸟飞，海阔凭鱼跃, tiāngāo rèn niǎo fēi, hǎikuò píng yú yuè) — идиома, означающая полную свободу действий и широкий простор для возможностей. ↩︎
