Снаружи театра, как водится, торговцы продавали закуски и сладости. Цзян Сюэтин вспомнил, что Пинцзюнь в спешке перед спектаклем почти не поела. Увидев дымящийся, ароматный клейкий лотосовый корень с рисом, он велел торговцу завернуть порцию в листья лотоса. Когда он доставал деньги, за спиной раздался голос:
— Эта Е-гунян и У-шаое — кто их разберёт, что у них опять происходит. Ещё недавно были как голубки, всюду вместе. А теперь до такого дошло, что даже в театре рядом сесть не могут: одна наверху, другой внизу, будто незнакомцы. Госпоже Ли приходится их мирить.
Другой голос с насмешкой добавил:
— По-моему, Е-гунян зазналась. У-шаое уделил ей немного внимания, а она уже нос задирает. Если бы госпожа Ли не считалась с тем, что Е-гунян — одноклассница её сестры Бай-гунян, она бы и пальцем не пошевелила. Разве у нашего господина мало женщин?!
Сюэтин обернулся. Неподалёку стояли двое охранников с винтовками за спиной: курили, болтали и хохотали. Слушая их, Сюэтин почувствовал, как ладони у него запылали. Он повернулся обратно, торговец уже вкладывал ему в руки завернутый в листья лотоса корень. Сюэтин долго стоял неподвижно, затем вдруг бросил свёрток:
— Не нужно.
И развернувшись, пошёл обратно в театр. Поднявшись всего на несколько ступенек, он увидел Е Пинцзюнь, она стояла перед лучшими местами лицом к сцене, а рядом с ней улыбающаяся дама естественно держала её под руку и что-то говорила ей по-свойски.
На сцене царили блеск и пышность, но звуки струнных и духовых инструментов в ушах Сюэтина в одно мгновение превратились в режущий шум. Он застыл на лестнице, словно окаменев.
С другой стороны госпожа Ли всё ещё держала Пинцзюнь под руку и ласково уговаривала:
— В прошлый раз, когда ты была у нас дома, ещё называла меня старшей сестрой. Сколько времени прошло, а ты уже забыла и меня, и зятя, и даже в гости не заходишь.
Е Пинцзюнь с улыбкой ответила:
— Учёбы очень много.
Госпожа Ли сжала её руку:
— Говорят, от судьбы не уйдёшь, вот и встретились в театре. Пойдём скорее, поприветствуем зятя и У-шаое.
Она подтолкнула Пинцзюнь вперёд. Та кивнула Ли Божэню:
— Зять.
Ли Божэнь с улыбкой чуть поклонился, не вставая. Тогда Пинцзюнь повернулась к Юй Чансюаню:
— У-шаое.
Но Чансюань сделал вид, будто не слышал. Он лишь повернул голову к стоявшему рядом слуге и что-то тихо сказал, всем своим видом показывая полное равнодушие.
И госпожа Ли, и Ли Божэнь опешили. Последний поспешно поднялся, уступая место:
— Сестричка Пинцзюнь, присядь, посмотрим оперу вместе.
Госпожа Ли воспользовалась случаем и подтолкнула Пинцзюнь к месту рядом с Чансюанем, но та мягко высвободила руку и отступила в сторону. Улыбнувшись госпоже Ли, она сказала:
— Я пришла со своим молодым человеком. Он, наверное, уже везде меня ищет. Не буду вам мешать, я пойду.
Улыбка застыла на лице Ли Божэня. Госпожа Ли всё ещё растерянно смотрела на Юй Чансюаня, а Пинцзюнь уже отошла и направилась прямо к выходу из театра.
Едва выйдя наружу, она почувствовала, как прохладный воздух коснулся лица. Сердце немного успокоилось, и она сразу же начала лихорадочно искать Цзян Сюэтина. Люди входили и выходили, но его нигде не было видно. Вернуться внутрь она не решалась. Когда она уже не знала, что делать, позади раздался голос:
— Ты почему вышла?
Пинцзюнь обернулась — это был Цзян Сюэтин. Она быстро подошла к нему, потёрла виски, изображая недомогание:
— Там так душно, у меня ужасно разболелась голова. Пойдём домой.
Сюэтин посмотрел на неё:
— Ты даже ужин толком не поела, так спешила на оперу, а теперь, как только начинается, хочешь уйти. У тебя характер становится всё непонятнее.
Слова показались ей странными, и она поспешно сказала:
— У меня правда болит голова. Если хочешь смотреть, то я пойду с тобой обратно.
Сюэтин улыбнулся:
— Я провожу тебя домой.
Он остановил рикшу, помог Пинцзюнь сесть, затем сел сам и сказал вознице:
— Переулок Чанъань, дом тринадцать, улица Шуандэ.
Рикша побежал. Вечер был с лёгким прохладным ветерком. В повозке Сюэтин взял Пинцзюнь за руку и улыбнулся:
— Почему у тебя руки такие холодные?
— Наверное, в театре было слишком жарко. Я вспотела, а когда вышла — ветер подул, вот и стало холодно.
Сюэтин слегка улыбнулся, разглядывая её белые, блестящие маленькие руки с аккуратно подстриженными ногтями нежно-розового оттенка.
— Помнишь, в детстве ты всё приставала ко мне, чтобы я перелезал через стены в чужие дворы и рвал для тебя бальзамины, чтобы красить ногти? Тебе тогда лет семь было? Такая маленькая, а уже думала о красоте. Из-за тебя я тогда свалился со стены, так ударился затылком, что шишка раздулась и так и не прошла.
Пинцзюнь рассмеялась:
— И что, до сих пор не прошла?
Сюэтин подвёл её руку к своему затылку, лукаво улыбаясь:
— Потрогай сама — прошла или нет?
Она резко отдёрнула руку, глядя на него с укором и улыбкой в уголках губ:
— Сиди спокойно. Всё на меня сваливаешь. Мама тогда сказала, что у тебя от природы «мятежная кость»1, а не от удара.
Сюэтин мягко улыбнулся и тихо сказал:
— Даже если у меня и есть «мятежная кость», то выросла она ради тебя. От этого тебе не отвертеться.
Под его взглядом лицо Пинцзюнь стало горячим. Она опустила голову с улыбкой:
— Ты становишься всё более несносным.
В этот момент рикша остановился у их ворот. Пинцзюнь вышла и услышала за спиной шаги, Сюэтин тоже вышел. Она улыбнулась:
— Уже так поздно, а ты всё не возвращаешься. Осторожнее, если твой брат рассердится, будет плохо.
Цзян Сюэтин ничего не ответил, просто стоял на месте. Пинцзюнь стояла под финиковым деревом у ворот и с улыбкой смотрела на него. Он шагнул ближе и остановился прямо перед ней. Лунный свет падал наискось, и его лицо постепенно заливалось румянцем.
Прошло довольно много времени, прежде чем он, запинаясь, произнёс:
— Эти четыре года в Японии… я каждый день думал о тебе, скучал. Всё время писал тебе письма, и ты тоже… писала мне…
Е Пинцзюнь не удержалась и тихо прыснула от смеха:
— Так что же ты всё-таки хочешь сказать?
Лицо Цзян Сюэтина покраснело ещё сильнее. Долго собираясь с духом, он наконец схватил её за руку:
— Пинцзюнь, я… можно я тебя поцелую?
От этих слов Пинцзюнь вся залилась краской. В панике она попыталась вырвать руку, но на этот раз он держал неожиданно крепко. Он наклонился к её лицу, голос его дрожал:
— Пинцзюнь, я… я…
Они выросли вместе, были друзьями детства, но так близко ещё никогда не стояли. Пинцзюнь растерялась ещё сильнее. Его тёплое дыхание уже касалось её щеки. Она инстинктивно уклонилась:
— Цзян Сюэтин, что ты делаешь…
И тут раздался плеск: на них выплеснули целый таз холодной воды, окатив Сюэтина с головы до ног.
Будто пламя столкнулось со льдом — всё мгновенно исчезло. Оба застыли в оцепенении. Обернувшись, они увидели тётушку Чжао с пустым тазом в руках. Та тоже стояла в дверях, ошеломлённо глядя на них, лицо её побледнело.
Наконец она заикаясь пробормотала:
— К-как же так… опять попала! А вы почему не сказали? Темень такая, я просто вышла воду вылить, просто воду!
Бросив эти слова, тётушка Чжао поспешно скрылась во дворе. Издалека ещё доносилось её бормотание:
— Грех, грех… старая я грешница…
Пинцзюнь посмотрела на насквозь мокрого Сюэтина и не смогла сдержать смех. Она повернулась и побежала во двор, обеими руками закрывая створки ворот. Но, увидев, что он всё ещё неподвижно стоит под финиковым деревом, с каплями воды, блестящими на лице, она приоткрыла дверь на узкую щёлку. Тёмные глаза сияли, губы чуть изогнуты в улыбке.
— Глупый, чего стоишь? Иди скорее домой, простудишься.
Только тогда Сюэтин пришёл в себя, поспешно откликнулся и ещё раз взглянул на неё. Пинцзюнь опустила голову, щёки её горели румянцем. Больше не глядя на него, она закрыла дверь.
Обернувшись, она увидела госпожу Е, сидящую под деревом, обмахивавшуюся веером и с улыбкой глядевшую на неё. Пинцзюнь смутилась ещё больше:
— Мама, я вернулась.
Госпожа Е улыбнулась:
— Почему так рано? Опера была хороша?
— Да, очень хороша.
— Ну так расскажи.
Пинцзюнь кивнула, но невольно снова оглянулась. Виднелась только высокая стена да верхушка финикового дерева. Ушёл ли он, она не знала. В уголках её губ мелькнула озорная улыбка. Она подошла к каменному столику, села, заметила на нём чай и, почувствовав жажду, налила себе чашку.
Госпожа Е поторопила её:
— Я же жду — рассказывай про оперу.
Пинцзюнь ведь и правда толком не смотрела оперу, ответить сразу не смогла и уклончиво сказала:
— Да всё как обычно: муж не доверяет жене, потом проходят через разные испытания и в конце мирятся.
Госпожа Е не совсем поняла, медленно обмахиваясь веером:
— Это мужчина был ветреным и увлёкся другой?
— В самой опере — нет, — ответила Пинцзюнь, — но в этом мире слишком много ветреных мужчин: сначала всё перевернут вверх дном, а потом бросают; получают новое — забывают старое. Зачем ещё в театр идти, чтобы на такое смотреть?
Говорила она рассеянно, невольно снова поглядывая в сторону стены, а мысли её были только о том, ушёл ли уже Цзян Сюэтин. Услышав несколько протяжных кошачьих «мяу», она даже решила, что это он нарочно дразнится. Девичьи чувства сами собой проступили на лице.
Госпожа Е это заметила и с улыбкой спросила:
— Сюэтин всё ещё стоит снаружи?
Пинцзюнь сразу смутилась, поспешно меняя тему:
— Он давно ушёл. Мама, у меня руки ужасно чешутся, почеши мне.
Она с широкой улыбкой положила своё белоснежное запястье на колени матери. Госпожа Е, смеясь, ласково стукнула её веером по голове:
— Вот уж ребёнок, а всё ещё ластится. Сходи-ка посмотри, если Сюэтин всё ещё там, позови его внутрь. Обычно он свободно приходит и уходит. Что это сегодня с ним? Чего так глупо стоит?
Пинцзюнь стало ещё более неловко. Она поднялась, покраснев:
— Я с ним не глупила. Раз ты велишь, пойду посмотрю.
- «Кость мятежника» (反骨, fǎngǔ, фаньгу) — буквально «костный шип». В китайской физиогномике и культуре это одно из самых сильных определений характера. Считалось, что у некоторых людей на затылке есть выпуклая кость. По легендам, такая особенность была у генерала Вэй Яня из «Троецарствия», который в итоге предал своего господина. С тех пор «выпирающая кость» за ушами или на затылке стала клеймом потенциального предателя или бунтаря. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
