А тем временем в покоях Даньюэсюань, Баосянь была очень рада, то, что гунян наказали переписывать текст, на самом деле не было такой уж бедой. Она расстелила перед хозяйкой бумагу сюаньчжи, раз за разом разглаживала ее прессом-чжэньчжи и с улыбкой говорила.
— Я ведь говорила, Цинъюань-гунян, зачем вы пошли туда в сырой одежде. Обычно вы так внимательны, а сегодня, встречая гостью, вдруг стали столь небрежны.
Цинъюань подвязала рукава, обмакнула кисть в тушечницу и принялась уверенно писать малым уставным почерком «цзаньхуа», лишь улыбаясь в ответ.
Чуньтай воскликнула.
— Ох, я знаю, о чем думает гунян. Мы ведь не стремимся выгадать удачное замужество. Если перед чжичжоу-фужэнь, что-то и вышло не гладко, люди лишь скажут, что гунян еще молода и к тому же только что вернулась, а потому не знает правил. В худшем случае разговоры о свадьбе обойдут гунян стороной, но ей до этого и дела нет. Зато в итоге лаотайтай велела добавить нам момо и служанок, в этом мы только выиграли.
Да, замужество ее не заботило, и она вовсе не собиралась соперничать с Цинжу. Она лишь шла к своей цели, и, если говорить откровенно, даже честь или позор семьи Се не имели для нее значения. Когда она только вернулась, Ху-фужэнь и впрямь не относилась к ней так, как к остальным сестрам, в этом дворе, кроме Баосянь и Чуньтай, были лишь две поцзы, присматривавшие за садом. На самом деле с таким малым числом людей вполне можно было жить, но теперь она захотела прибавить слуг лишь для того, чтобы вернуть старых людей, когда-то прислуживавших ее матери.
Не прерывая письма, она произнесла, опустив глаза.
— Баосянь, ты дружна с Юэцзянь, найди ее потихоньку и шепни, чтобы она перевела к нам ту поцзы из нижних покоев.
Баосянь согласилась и выглянула на улицу. Близились сумерки. Сквозь ажурные окна в стене она увидела, что в западном боковом дворике зажгли фонари, и в туманном мареве затеплился огонек. Она обернулась и сказала.
— Лучше уж подождать еще немного. Когда совсем стемнеет, Юэцзянь пойдет проверять засовы на воротах, тогда говорить будет удобнее.
Цинъюань кивнула. В какой-то момент она заметила, что на кисти выбился лишний волосок, и, склонившись над столом, сосредоточенно принялась его удалять.
Сгустились сумерки, и в тот самый миг, когда небо еще не совсем почернело, Баосянь, подняв фонарь, вышла из Даньюэсюань. Дождь к тому времени стих, в воздухе разлился запах сырой земли. Маленький желтый фонарь с резным дном отбрасывал на землю пятно света размером с чашу. Семья Се в Шэнчжоу считалась знатным домом, лаое служил Цзяньнаньдао цзедуши, и, поскольку везти домочадцев с собой было неудобно, все они оставались в Хэнтан. Этой усадьбой владели без малого двадцать лет, пристраивая двор за двором, и теперь она занимала десятки му земли. Хозяйство было обширным, домочадцев, множество, и по пути, то и дело, попадались служанки или поцзы.
Дальше лежал сад Хуэйфанъюань, владения лаотайтай, за которыми присматривала Юэцзянь. Каждый день в этот час она совершала обход. Баосянь приподнялась на цыпочки и действительно увидела, как та дает наставления маленькой служанке у ворот. Баосянь пошла по крытой галерее и с улыбкой окликнула ее.
— Юэцзянь-цзецзе, какая же вы занятая особа.
Юэцзянь, увидев ее, поняла все без лишних слов и велела служанке.
— Ступай к Ли-найнай и спроси, сведены ли счета за узлы для повозки и паланкина. Конец месяца, лаотайтай захочет взглянуть на книги, и если снова будет путаница, мне придется доложить об этом.
Девочка откликнулась и поспешила в западный проход.
Баосянь подразнила подругу.
— Цзецзе, ты теперь становишься все величественнее, заменяешь собой половину управляющего.
Когда-то они вместе поступили в усадьбу, вместе ели, вместе сносили побои и брань наставниц-момо и всегда находили общий язык, так что дружба их была не простой.
Юэцзянь ответила.
— Перестань смеяться надо мной. Я бы с радостью, как ты, прислуживала гунян, чем вот так целыми днями суетиться. Ты же знаешь характер лаотайтай, даже если служишь хорошо, доброго слова не дождешься, а если что не так… — она не договорила и лишь покачала головой.
Баосянь понимала, что служба нелегка и мало кому в усадьбе живется просто. Но, сейчас она не стала развивать эту тему — у нее было дело поважнее. Отведя подругу в сторону, она тихо спросила.
— Сегодня лаотайтай велела назначить поцзы во двор Сы-гунян. Ты уже выбрала кого-нибудь?
Юэцзянь ответила, что еще нет.
— Как только чжичжоу-фужэнь уехала, я закрутилась и ни на миг не присела, не до того было. Думала заняться этим завтра… А, что, у тебя есть кто на примете?
Баосянь улыбнулась.
— Раз еще не решила, то назначь к Сы-гунян Тао-момо из нижних покоев.
Юэцзянь замялась, понимая, что раз Баосянь пришла просить за нее, значит, на то есть причина. Тао-момо была совершенно неприметной, занималась черной работой в нижних покоях, и Юэцзянь никогда не обращала на нее внимания. Но, раз Сы-гунян просит именно ее, значит, этот человек непрост.
Подумав, она спросила.
— Та поцзы как-то связана с Сы-гунян? — и тут же догадалась. — Должно быть, она прежде служила у Цзинь-инян?
Они не были потомственными слугами и десять лет назад еще не жили в усадьбе, а потому не знали всех подробностей прошлого. Баосянь огляделась и, убедившись, что никого нет, кивнула.
— У Сы-гунян в этой усадьбе нет опоры, а со старыми людьми на душе спокойнее. Вот она и попросила меня прийти к тебе.
Юэцзянь вздохнула.
— Сы-гунян тоскует по инян. Слышала, Цзинь-инян умерла вскоре после ее рождения, и Сы-гунян с детства росла без матери. Теперь она вернулась в дом Се, живет в покоях, где когда-то жила ее родная мать, и, конечно, хочет, чтобы за ней присматривали старые слуги.
Баосянь подтвердила.
— Вот именно. Какую бы ошибку ни совершила Цзинь-инян, Сы-гунян ни в чем не виновата. Если бы получилось перевести человека в сад, это было бы лучше всего. Но если не выйдет, мы не станем настаивать. У Сы-гунян характер не упрямый, не получится, и ладно, забудет.
Юэцзянь медленно кивнула и, помедлив, ответила.
— Устроить человека в Даньюэсюань не так уж невозможно, но в усадьбе много лишних глаз и злых языков, боюсь, пойдут сплетни.
Баосянь улыбнулась.
— Оттого я и пришла к тебе. Не говори никому, пусть все выглядит как случайность. А, что до пересудов, даже боги не закроют рты бездельникам. Мало ли кто в этой усадьбе шепчется за спиной Сы-гунян? Со временем все привыкнут и перестанут удивляться.
Раз так, то и беспокоиться было не о чем. Для Юэцзянь это было делом пустяковым, и не оказать такую услугу было бы просто глупо.
На следующее утро она привела в Даньюэсюань двух момо и двух служанок для грубой работы.
Солнце едва перевалило через ограду, ночной туман еще не рассеялся, и утренний свет ложился на ступени главного дома, окутывая все вокруг мягким сиянием. Под карнизом висели бамбуковые шторы из ротанга «золотая нить» покрытые красным лаком, их тонкие планки, переплетенные золотыми и серебряными нитями, перекликались с нежной вишней в саду, создавая удивительно яркое и изысканное сочетание. И впрямь, дому нужен хозяин, маленький дворик пустовал двенадцать лет, и прежде о нем ходили слухи, будто там водятся призраки. Но теперь здесь поселилась Сы-гунян, все прибрала, и кто бы мог вспомнить, что раньше тут все заросло бурьяном?
Сы-гунян стояла под карнизом, подставив лицо солнечным лучам. Когда она щурилась и улыбалась, в ее облике еще сквозило что-то детское. Лаотайтай вставала рано, и каждое утро в начале часа мао уже восседала в верхних покоях, подобно императору на приеме, принимая поклоны младших членов семьи. От тайтай и старых инян до внуков и правнуков, все заходили по очереди, чтобы отвесить поклоны, и этот обряд заканчивался лишь в начале часа чэнь. У Сы-гунян не было привычки досыпать после этого, так что, когда Юэцзянь привела людей, та была уже полностью прибрана, в верхней одежде из синего атласа с узорчатой вышивкой и со шпилькой в виде бегонии с изумрудными каплями в волосах. В весенних лучах третьего месяца она казалась нежной и хрупкой, точно цветок.
Юэцзянь велела слугам поприветствовать Сы-гунян и представила их.
— Эта раба выбрала этих людей, они самые расторопные среди слуг, и будут в вашем распоряжении. Лаотайтай сказала, что вы молоды и мягкосердечны, но потакать слугам, тоже не дело. Если кто-то не будет подчиняться, вы только пошлите человека известить эту рабу, и лаотайтай сама пришлет момо, чтобы навести порядок.
Цинъюань ответила.
— Хорошо, спасибо вам, цзецзе!
Юэцзянь улыбнулась, поклонилась и вернулась в двор Хуэйфанъюань.
Цинъюань стояла, оглядывая каждого, и спросила.
— Кто здесь Тао-момо?
Одна из женщин, лет пятидесяти, вышла вперед. Подняв глаза, она в изумлении воззрилась на Цинъюань, должно быть, ее поразило, как сильно та похожа на свою мать.
У хозяйки было о чем расспросить, поэтому Чуньтай увела остальных со двора, а Баосянь сказала.
— Гунян, не стойте на улице, туман еще не рассеялся, не хватало еще, чтобы сырость вошла в кости и вызвала головную боль. Скорее идемте в дом! — она обернулась к Тао-момо. — Принеси таз с водой, нужно помочь гунян омыть руки.
Тао-момо откликнулась и вскоре вернулась. Пока Баосянь закатывала рукава Сы-гунян, момо, не отрываясь, смотрела на эти руки, белые, как теплый нефрит, погружающиеся в воду. На мгновение она словно впала в забытье, будто время повернуло вспять, и она снова оказалась в событиях четырнадцатилетней давности.
Цинъюань вытерла руки полотенцем и произнесла.
— Момо, ты из старых людей, что служили моей матери. Мне нелегко было тебя отыскать, и теперь, когда я перевела тебя к себе, считай это встречей старых друзей.
Колени Тао-момо подогнулись, она опустилась на пол и со слезами проговорила.
— Эта раба и подумать не могла, что спустя четырнадцать лет увидит вас, гунян. Жаль, что инян уже нет, если бы не та беда, сейчас вы бы наслаждались радостью семейных уз1, и кто знает, как вы были бы счастливы.
Но, в этом мире меньше всего стоит говорить «если бы», эти слова лишь рождают еще большее сожаление. Цинъюань велела Баосянь поднять женщину и с грустью сказала.
— Я родилась, и почти сразу мать умерла. Поэтому совсем не помню ни ее лица, ни характера. Я позвала тебя, чтобы ты рассказала мне о ее жизни. Я слышала много слухов, они словно острый нож вырезают плоть2, и я не знаю, правдивы ли они.
Тао-момо, подумав, ответила.
— Гунян, только не слушайте выдумки тех людей. Хоть эта раба и не прислуживала тогда в самих покоях, но видела инян каждый день, и за ее паланкины и повозки тоже отвечала эта раба. Что до нрава инян, то была она со всеми приветлива, за три года в усадьбе ни с кем не ссорилась и перед слугами превосходства не выказывала. А потом, вдруг разнеслись вести, будто инян отравила Ся-инян, да разве ж в такое поверишь? Жаль, мы все лишь подневольные люди, никто не смел и слова вставить. Когда инян выгнали из усадьбы, люди из Даньюэсюань разбрелись кто куда, за двенадцать лет старых слуг кого в поместья отправили, кто помер, лишь я в усадьбе осталась, сослали в нижние покои на черную работу, где годами никого из господ не увидишь.
Цинъюань медленно кивнула. Прежде чем вернуть Тао-момо, она все разузнала, в те времена та была лишь обычной служанкой, ее не ценили и к доверенным лицам не причисляли. Когда Даньюэсюань окончательно опустел, ее это тоже коснулось, но она смогла остаться в усадьбе. Порой именно такие незаметные люди имеют свой взгляд на страшные события прошлого, они слышат отголоски со всех сторон и судят по своим меркам.
Она расправила край одежды и сказала.
— Раз уж я позвала момо обратно, то и относиться к тебе буду как к своему человеку. Отныне будешь при мне, это всяко лучше, чем всю жизнь прислуживать в нижних покоях.
Это было само собой разумеющимся. Сы-гунян в любом случае плоть и кровь лаое, и как бы ни было худо, трагедия Цзинь-инян не могла повториться с ней. Когда в будущем гунян выйдет замуж, старая момо отправится с ней, как приданная служанка, и если брак будет удачным, а хозяйка станет почитаемой в новом доме, то и момо будет в почете.
В серых годах забрезжил луч света, и Тао-момо тут же приободрилась.
— Эта раба служила инян и всю жизнь принадлежит Даньюэсюань. Я буду предана вам всем сердцем.
Цинъюань с улыбкой кивнула.
— Тогда момо незачем больше таиться. Расскажи мне во всех подробностях, как все было в те годы.
___________________________________________________
- Радость семейных уз (天伦之乐, tiānlún zhī lè) — счастье, которое находят в кругу семьи ↩︎
- Словно острый нож вырезает плоть (尖刀剜肉, jiāndāo wānròu) — образное описание нестерпимой душевной боли. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
