Раньше она думала, что семья Се всегда была под ее контролем, а ее положение старшей хозяйки дома непоколебимо, как гора Тайшань. Она полагала, что пока семья Се дорожит своей репутацией, никто не посмеет ее тронуть, но оказалось, что она ошибалась.
Эти двадцать с лишним лет промчались, словно белый жеребенок, мелькнувший в щели1, и что же она получила? Холодность мужа, пренебрежение свекрови и жизнь, полную жалоб. Они все обсудили заранее, в такие моменты мать и сын самые близкие люди, а она навсегда останется чужой. Когда того требуют обстоятельства, ею, как и любой наложницей, можно пожертвовать. Кроме ее детей, никто по-настоящему не пожалеет ее.
Цинжу горько рыдала. На половине лица, по которой ударила Цинхэ, еще не сошли следы от пальцев, и она выглядела как несчастный ребенок. Перед ней она, как мать, чувствовала огромную вину, одна мимолетная ошибка испортила дочери всю жизнь. Девушка, потерявшая невинность, вызывала презрение даже у собственных домочадцев, так как же ей было не поддаться панике? Они смеялись над тем, что она согласна стать неофициальной женой, но мать слышала в этом лишь бесконечную горечь. Когда-то она была самой благородной законной дочерью семьи Се, ей полагался счастливый брак, и разве могла она подумать, что падет так низко и позволит этим людям, которые хуже свиней и собак, насмехаться над собой.
Если бы она осталась, то еще могла бы защитить Цинжу, но теперь лаое собрался дать ей развод… Он и вправду вознамерился прогнать ее. Она находила это невероятным, почти ребячеством. Но, все было правдой, и ничего нельзя было изменить. Что же тогда будет с Цинжу?
Она перевела взгляд и увидела эти злорадствующие лица. Ладно бы те две наложницы, она просто не ожидала, что в итоге все сокрушат две невзрачные девчонки.
Жена Чжэнцзэ только сейчас заволновалась, кажется, во всем доме она была единственной, кто не желал подобного исхода. У нее были свои причины, и, конечно, дело было вовсе не в Тайтай.
Она опустилась на колени перед лаотайтай и лаое, и в тревоге произнесла.
— Лаотайтай, а-де, никак нельзя! Если вы не принимаете в расчет годы тяжкого труда Тайтай, то, пожалуйста, подумайте о нас, ее детях. В какой еще семье Ючжоу прогоняли старшую хозяйку дома? Как же нам после этого людям в глаза смотреть! Особенно Да-е, он только начал службу. Если люди узнают, что его мать дошла до такого, как он сможет удержаться в армии? Разве не придется ему в будущем терпеть пренебрежительные взгляды и насмешки!
Цю-ши беспокоилась лишь о карьере мужа. Во всем доме не нашлось никого, кто искренне замолвил бы за нее слово, и, если задуматься, это было поистине прискорбно.
Однако угасание блеска Да-е было прекрасным шансом для Эр-е и Сань-е проявить себя, поэтому Мэй-инян равнодушно заметила.
— Старшая молодая фужэнь, не стоит думать только о себе, лучше подумай о благе всей семьи. Разве в родительском доме ты не читала книг? Почему же в тебе нет ни капли благородства, чтобы поставить общие интересы выше личных?
Все замерли в ожидании, пока лаое закончит писать разводное письмо.
Наконец лаое отложил кисть и уже собирался объявить решение, когда в дверях показался Чжэнцзэ. Он еще не успел снять доспехи и с бледным лицом произнес.
— А-де, подумайте дважды! С чего начинается упадок семьи? С того, что каждый вынашивает коварные замыслы и семья распадается! Даже если а-нян виновата, вам следовало бы помнить о чувствах мужа и жены, связывавших вас более двадцати лет. Как можно по любому поводу требовать развода? В каком еще уважаемом доме случались подобные нелепости?
Се Шу в этот момент действительно пришел в ярость. Он уставился на Чжэнцзэ и холодно усмехнулся.
— Хорошо, очень хорошо. Теперь и ты смеешь мне перечить! И вправду достойный сын, рожденный Ху-фужень, — весь гнев он тут же перенаправил на Ху-фужэнь. — Посмотри же, каких прекрасных сына и дочь ты вырастила! Сын — непочтительный и непослушный, смеет поучать отца, а дочь — бесстыжая, любой может ее заполучить! Вся семья Се погублена твоими руками!
С этими словами он с силой швырнул разводное письмо ей в лицо.
— Убирайся! Немедленно возвращайся в дом Ху, отныне семья Се не имеет к тебе никакого отношения. Помня о годах, что ты провела со мной, я разрешаю тебе забрать свои украшения и личные средства, но к остальному имуществу семьи Се, ни к одному кирпичу, ни к одной травинке, ты не смеешь прикасаться.
Ху-фужэнь отступила на два шага и вдруг поняла, что эта сцена ей знакома, точно так же когда-то выставляли из усадьбы Цзинь Чуньцин.
В такие моменты невозможно не задуматься о круговороте причин и следствий. Она никогда не думала, что однажды сама повторит путь Цзинь Чуньцин. Цинъюань была прислана ее а-нян, чтобы отомстить ей. Эта девчонка, казавшаяся безобидной, шаг за шагом загнала ее в этот угол, превратив в бездомную собаку, в то время как ее собственные руки остались чистыми.
Приходилось признать поражение. Она проиграла потому, что человек, деливший с ней ложе, решил пожертвовать ладьей, чтобы спасти маршала2. Она стала препятствием для примирения семей Се и Шэнь, и от нее избавились без малейших колебаний. Двадцать с лишним лет жизни оказались лишь сном. К чему пришла старшая хозяйка дома в итоге? Все ее интриги привели лишь к тому, что она много лет была для семьи Се экономкой, не получающей жалованья.
Ее дети больше не смели просить за нее. Она опустила руку и подняла разводное письмо. Она хотела сохранить достоинство, хотела уйти красиво, но уголки ее губ подергивались, а каждая мышца на лице дрожала… Выйдя за порог, она окончательно утонула в отчаянии. Увидев толстую колонну крыльца, она с разбегу ударилась об нее головой, лучше умереть, чем быть разведенной и опозоренной.
Увидев, как она рухнула у колонны, все вскрикнули от неожиданности. Цинжу и Чжэнцзэ бросились к ней и в панике закричали.
— Лекарь! Скорее зовите лекаря!
Женщину перенесли под галерею. Пришедший лекарь тщательно проверил пульс и осмотрел рану. Лаотайтай стояла поодаль, прикрыв нос платком, и спрашивала.
— Ну, как она? — в глубине души она думала, что если бы та действительно умерла, было бы чище и семья Се избежала бы позора.
К сожалению, ее час еще не пробил, этот удар не лишил ее жизни. Лекарь, дрожа от страха, произнес.
— Лишь сотрясение мозга, вытекло немного крови, она в глубоком обмороке. Пару дней покоя, и все придет в норму.
Се Шу нахмурился и обернулся к управляющему.
— Сообщите семье Ху, пусть пришлют повозку за ней.
Позже семья Ху, разумеется, затеяла долгий спор с семьей Се. Их сестра прожила в доме Се долгое время и соблюдала траур по лаотайе, что подпадало под правило «трех причин, по которым нельзя прогнать жену». Се Шу, мол, увидел, что сестра постарела и подурнела, и из брезгливости настоял на разводе. Семья Ху намеревалась подать в суд, чтобы наказать Се Шу за беспричинный развод.
Узнав об этом, Цинъюань лишь улыбнулась, прижимая к себе тыквенную грелку для рук.
— Если подадут в суд, будет даже лучше. Мне не придется ничего раскрывать самой, семья Се в суде выложит все как есть, и тогда несправедливость по отношению к моей а-нян будет смыта.
Но, Ху-фужэнь все же не была глупой. Если дело дойдет до того, что, либо рыба умрет, либо сеть порвется3, не стоило надеяться, что семья Се проявит милосердие. За беспричинный развод полагалось сто ударов палками и полтора года каторги. Раз ты решил погубить Се Шу, неужели ты думаешь, что они не назовут истинную причину развода, чтобы оправдаться? Тогда, как и говорила лаотайтай, на ее совести окажутся две жизни — Ся-инян и того слуги, а вдобавок и Цзинь Чуньцин, которая хоть и не погибла от ее рук, но умерла из-за нее. Если старые дела вскроются, она не только сама не выживет, но и опозорит своих детей так, что они не смогут показаться людям на глаза.
В итоге шум из-за развода старшей хозяйки дома Се продолжался два дня, а на третий затих, словно капли дождя, упавшие в озеро. Фанчунь, выслушав рассказ Цинъюань о былых обидах, сжала кулаки и засучила рукава.
— И так, просто, ей все сошло с рук? Вот закончится наш прием, я пойду, встречусь с ней и хорошенько побью, чтобы отомстить за твою а-нян.
Цинъюань же ответила, что в этом нет нужды.
— У нее есть дети и личные сбережения, что уже лучше, чем было у моей а-нян. Но, у нее есть братья, а у братьев четыре суровые жены. Жизнь в доме Ху не будет легкой. Нам не нужно прикладывать руки, найдутся те, кто с ней расправится.
В нынешние времена женщине не пристало жить одной и заводить собственное хозяйство. Семья Ху не могла так потерять лицо, поэтому престарелые родители наверняка запрут ее в усадьбе. А когда живешь под одной крышей, зубы часто натыкаются на язык. Каково будет разведенной женщине, вернувшейся в родительский дом и зависящей от братьев, можно лишь представить.
Цинъюань теперь ни в чем не знала нужды, и она спокойно ждала представления из дома Ху.
На третий день в гости пришла Цинхэ. Это была первая победа в жизни этой тихой старшей гунян. Увидев Цинъюань, она буквально сияла. Схватив ее за руку, она произнесла.
— Сы-мэймэй, мне наконец-то удалось выжить Ху-фужень. Теперь все хорошо. Месть за твою а-нян наполовину свершилась, и моя а-нян в будущем будет в безопасности.
Цинъюань кивнула.
— Цзецзе, ты попрактиковалась дома, и теперь тебе не страшны никакие трудности в семье мужа. Как сейчас дела в усадьбе? Все спокойно?
Цинхэ ответила.
— Ничего особенного. Погоревали два дня, и скоро все наладится. Сейчас домом заправляет лаотайтай, а моя а-нян и Мэй-инян ей помогают. Без Ху-фужень стало гораздо тише.
— В будущем управление домом перейдет к Лянь-инян, так что тебе тем более не о чем беспокоиться, — сказала Цинъюань, поглаживая Да Юаньцзы, заметив сомнение Цинхэ, она улыбнулась. — Твоя мать знатная наложница. Хотя Мэй-инян и родила двоих сыновей, она из бывших служанок, и семья Се не доверит ей хозяйство. К тому же у инян есть только ты, ее сердце не будет делиться между детьми. Лаое в таком возрасте уже не возьмет новую жену, он обязательно возвысит твою инян.
Только тогда Цинхэ успокоилась и смущенно проговорила.
— На самом деле я тоже об этом думала, но боялась, что это лишь мои пустые мечты. Услышав это от тебя, я теперь со спокойной душой могу выйти замуж. В семье Се никто не прост, а у моей а-нян нет сына, и я боялась оставлять ее одну, чтобы она не терпела обид.
Когда есть о ком заботиться, это всегда так тепло. Цинъюань сжала руку Цинхэ.
— Цзецзе, в будущем тебе больше не о чем беспокоиться.
Заговорили о Цинжу, и Цинхэ скривилась в презрительной усмешке.
— Лаое приказал наглухо запереть ворота двора Циланьюань. Отныне ей запрещено появляться на любых семейных собраниях. Лаое сказал, что нужно усмирить ее нрав. Если такую, как она, отправить в храм, то без присмотра она и вовсе станет творить бог весть что.
Цинъюань кивнула.
— Верно сказано. Если она намеренно опозорит семью Се, никто из домашних не сможет поднять головы.
Цинхэ вгляделась в ее лицо.
— А ты… ты вернешься когда-нибудь?
Цинъюань улыбнулась.
— Вернусь? Лаотайтай все еще там, и Лаое тоже. Все, что случилось в прошлом, их вина, и то, что они расправились с Ху-фужень, не смывает их грехов. Зачем мне возвращаться? Теперь моя фамилия Чэнь, а не Се.
Только сейчас Цинхэ по-настоящему поняла, насколько глубок ум ее младшей сестры. Ее возвращение было лишь «сладкой приманкой» для семьи Се, они-то думали, что, исполнив ее желание, смогут восстановить отношения, но это были лишь их односторонние надежды. Хотя она достигла своей цели, это вовсе не значило, что она готова признать родство. Тем более что сейчас у нее удачный брак и ей есть на кого опереться в семье Чэнь. Семья Се для нее ничего не значила, так зачем же признавать их? Чтобы прибавить себе хлопот?
Что ж, у нее свои соображения, и не стоит настаивать. Цинхэ оставалась в добром расположении духа, по крайней мере, Цинъюань все еще была с ней откровенна. Посидев еще немного, она ушла.
После ухода Цинхэ Цинъюань села за туалетный столик. Сегодня должен был вернуться Шэнь Жунь, и по времени он должен был быть дома уже после полудня.
И действительно, вскоре слуга у ворот сообщил, что лаое въехал в Ючжоу. Она поспешно подкрасила губы, велела позвать Фанчунь, и обе невестки вышли к переулку ждать его. Стоял трескучий мороз, дул ледяной ветер, но холода она не чувствовала, лишь с нетерпением вглядывалась вдаль.
Фанчунь посмотрела на свою невестку, под лисьей шубой проступал легкий румянец, а в глазах сияли звезды, то было тепло любви к дорогому человеку. Ее счастье было заразительным, сама Фанчунь, казалось, давно не проявляла такой нежности к Шэнь Чэ. Она невольно начала корить себя, не стала ли она принимать всё как должное, забыв о благодарности и заботе о муже?
Они показались, величественный отряд на быстрых конях. Всадник впереди, в расшитых одеждах и легких мехах, едва приблизившись, соскочил с коня и бросился к ним. Цинъюань бросила грелку и побежала навстречу. Угли рассыпались по земле, а они обнялись у всех на виду. Дяньшуай в этот момент не обладал никаким величием, в конце концов, он взял жену, и то, что у них с фужэнь чувства в духе «ты во мне, а я в тебе»4, изначально было в порядке вещей.
Цинъюань подняла лицо, рассматривая его.
— Не замерз ли ты? Проделал такой долгий путь, наверняка продрог до костей? — она поспешила взять его за руки, чтобы согреть.
Когда она коснулась его предплечья, Шэнь Жунь слегка нахмурился, но в следующее мгновение снова улыбнулся и сказал, что ему не холодно.
— Тебе следовало ждать дома, зачем ты выбежала? Простояла на ветру столько времени, а если бы простудилась, м?
Это его «м» прозвучало особенно нежно. Цинъюань с улыбкой взяла его за руку, но осторожно, избегая задевать предплечье.
Они вместе вошли в дом. Как только они оказались в спальне, Цинъюань спросила.
— Что с твоей рукой? Ты ранен?
Шэнь Жунь на мгновение замер, а затем отшутился.
— Тебе стоило бы пойти в сыскные дела, женушка, это было бы потерей для ведомства. Я так хорошо скрывал, и все равно ты заметила?
Она молчала, помогая ему снять плащ и верхнюю одежду. Увидев под рукавом нижней рубахи толстый слой марли, через который просочилась кровь, окрасив ткань большим красным пятном, она невольно задрожала.
Сам Шэнь Жунь не придавал этому значения, но она выглядела так, будто столкнулась со смертельной опасностью. Глядя на ее серьезное личико, он и сам перестал улыбаться.
Не говоря ни слова, она знаком велела Хунмянь принести мазь и чистую ткань, а сама, опустив голову, осторожными движениями начала разматывать повязку. Хотя она была готова, увидев рану, она все равно побледнела. Глубокий порез длиной в три цуня шел вдоль предплечья, края раны разошлись так сильно, что в нее можно было бы вложить рисовое зернышко.
Она в смятении подняла на него глаза, и он, делая вид, что все в порядке, попытался ее успокоить.
— Ничего страшного, ловили одного разбойника, попали в засаду по неосторожности.
Но, ее было не обмануть.
— В Дяньцяньсы столько служивых, неужели для поимки человека нужно твое личное участие? Не лги мне, иначе я рассержусь.
Ему ничего не оставалось, как признаться.
— Одно старое дело… Не ожидал, что осталась «ускользнувшая рыба». Он несколько дней и ночей поджидал меня в снегах, хотел убить, но я сразил его мечом.
Он говорил об этом легко, лишь бы она не волновалась. Она же думала о том, что в этот раз все обошлось, но что будет в следующий? Однако, зная его положение, она не стала ничего говорить, лишь заново перевязала рану, а потом ушла во внутренние покои и села там, молча вытирая слезы.
Шэнь Жунь видел ее сквозь занавес. С одной стороны, он посмеивался над ее слабостью, а с другой, чувствовал нежность. Он с тринадцати лет ходил по краю смерти, и вот, наконец, нашелся человек, который так искренне сопереживает ему и принимает близко к сердцу даже такую пустяковую рану.
Он вошел, присел у ее ног и взмахнул рукой, показывая ей.
— Пустяки, через пару дней все заживет.
Она, с покрасневшими глазами, произнесла.
— Может быть, тебе стоит подать прошение об отставке?
Шэнь Жунь рассмеялся.
— Мы, военные, у кого из нас нет пары-тройки шрамов? Если из-за этого подавать в отставку, люди засмеют.
Она надула щеки с недовольным видом. На самом деле она и сама понимала, он занимает высокий пост, у него полно врагов, и только оставаясь на этом месте, он находится в безопасности. Она лишь по-женски беспокоилась о муже и несла чепуху. Если бы он и вправду решил уйти, она бы сама начала убеждать его подумать трижды.
Она вздохнула и взяла его лицо в ладони.
— Мне просто жаль, что ты теперь подпорченный товар и больше не ценишься.
Он ответил без всякого стыда.
— Ерунда, это здесь испорчено, а в другом месте нет. Не веришь, я могу показать для проверки, ценен я или нет.
Цинъюань покраснела и легонько ударила его.
— Даже в такой момент несешь чепуху.
Он обнял ее и тихо рассмеялся.
— Пока рана не в том месте, где не следует, разве можно об этом не думать? Женушка, я ранен и должен хорошенько восстановиться, так что ты должна заботиться обо мне, не давать мне скучать и не давать мне утомляться.
Цинъюань нахмурилась и усмехнулась.
— Ты действительно… даже с такой раной твои коварные помыслы не оставляют тебя, — с этими словами она с жалостью посмотрела на его руку. — Сообщили ли об этом Императору? Если уцелевшие приспешники не искоренены, нужно продолжать расследование.
Он подтвердил.
— Я уже приказал провести строгое расследование. Если следовать по лозе, чтобы сорвать дыню5, возможно, удастся вытянуть что-то еще. Императору тоже доложили, я представил рану чуть более тяжелой, чем она есть, и получил десять дней отдыха. После Нового года как раз помогу тебе с переездом.
____________________________
- Как белый жеребенок, мелькнувший в щели (白驹过隙, báijū guò xì) — идиома, означающая мимолетность времени. ↩︎
- Пожертвовать ладьей, чтобы спасти маршала (弃车保帅, qì jū bǎo shuài) — идиома из игры сянци, означающая отказ от малого ради сохранения главного. ↩︎
- Либо рыба умрет, либо сеть порвется (鱼死网破, yú sǐ wǎng pò) — идиома, означающая решимость бороться до конца, даже если это приведет к гибели обеих сторон. ↩︎
- «Ты во мне, а я в тебе» (你侬我侬, nǐ nóng wǒ nóng) — идиома, описывающая нежные и страстные чувства супругов. ↩︎
- Следовать по лозе, чтобы сорвать дыню (顺藤摸瓜, shùn téng mō guā) — идиома, означающая расследование дела по цепочке улик. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
