На следующий день судно прибыло к пристани Юйлян.
Чжэньнян стояла на носу и издали уже увидела Седьмую бабушку. Прежде её волосы были лишь с проседью, теперь же каждая прядь стала серебряной, и в толпе она сразу бросалась в глаза. А рядом с ней стояли все, от мала до велика, из четырёх ветвей семьи Ли — никто не отсутствовал.
Но ещё оживлённее было на самой пристани. Едва люди увидели, что судно Чжэньнян и остальных подходит к берегу, как там тут же заиграл танец льва. Несколько голозадых мальчишек, не зная ни стыда, ни смущения, носились вокруг танцующей львиной команды, хохоча и шумя.
Картина была радостная, но лица Ли Цзинфу и Ли Чжэньнян, стоявших на носу судна, оставались торжественно-серьёзными. Вдвоём они подняли табличку с надписью «Первая тушь Поднебесной» и невольно посмотрели в чистое-пречистое синее небо.
«Отец, Чжэньнян привезла “Первую тушь Поднебесной”», — мысленно сказал Ли Цзинфу.
«Дедушка, мы отстояли честь мастеров туши», — в это же мгновение подумала Чжэньнян.
Тем временем на берегу старшая госпожа Ли, опираясь на госпожу Чжэн и Тянью, подошла к носу судна. Дрожащей рукой она легко провела по пяти золотым иероглифам: «Первая тушь Поднебесной», — а затем посмотрела на Чжэньнян.
— Седьмая бабушка, мы вернулись. Мы победили! — твёрдо сказала Ли Чжэньнян, глядя ей в глаза.
— Хорошо, — ответила Седьмая госпожа.
Всего одно слово. А на лице её не было ни радости, ни печали — только некая просветлённая отрешённость. Не потому, что сердце её не было взволновано. Напротив, когда старшая госпожа Ли получила известие, что туши Ли пожаловано имя «Первой туши Поднебесной», она была так взволнована, что не сомкнула глаз всю ночь.
Но после волнения вдруг пришло освобождение. Это была спокойная открытость человека, чьё заветное желание наконец исполнилось. Такое состояние напоминало то, что в романах о боевых искусствах называют возвращением к простоте и истоку.
Путь туши Ли был долгим. От вершины она падала в пропасть, затем шаг за шагом с трудом выбиралась обратно. На этом пути были скорбь и гнев, нежелание смириться, бессилие. Но ещё больше было пота — пота борьбы и труда. И теперь звание «Первой туши Поднебесной» стало плодом этого урожая.
После радости старшая госпожа обрела невозмутимость и ясность. Потому на её лице и не было ни ликования, ни печали.
Когда весь род был охвачен возбуждением, радостью, а у многих в груди поднимался почти героический пыл, именно её бесстрастное спокойствие, её выдержанная невозмутимость являли устойчивость туши Ли и мудрость обращения с миром: победив — не заноситься, проиграв — не падать духом, спокойно принимать и обретения, и утраты.
Можно было сказать, что в любое время старшая госпожа Ли была для туши Ли той самой иглой, что усмиряет море.
— Домой, — наконец тихо сказала старшая госпожа Ли и слегка махнула рукой.
— Да, — Чжэньнян и остальные тяжело, с чувством кивнули.
И вся семья Ли, окружённая людьми, направилась обратно в тушечную мастерскую Ли.
Когда они подошли к мастерской, снова грянула длинная вереница петард. У входа в тушечную мастерскую Ли уже был установлен стол для благовоний. А сбоку у другой части мастерской висела ещё одна вывеска, закрытая красной тканью.
— Старшая госпожа, вам открывать, — сказал в этот момент стоявший рядом управляющий Шао, уже совсем дряхлый и глуховатый, и подал старшей госпоже Ли тонкую длинную жердь от весов.
Седьмая госпожа взяла эту жердь, но передала её в руки Чжэньнян.
— Чжэньнян, открывай ты.
— Бабушка?.. — сердце Чжэньнян в этот миг дрогнуло.
Она знала, что скрыто под красной тканью. Там была табличка поставщика податной туши. Прежде, из-за состязания туши, старшая госпожа всё время не вывешивала её, ждала именно этого мгновения.
И теперь старшая госпожа Ли передавала право открыть табличку Ли Чжэньнян. Это означало, что перед всеми людьми она утверждает следующего главу туши Ли — Ли Чжэньнян.
— Чжэньнян, не думай ни о чём лишнем. Этот миг ты заслужила, — сказал сидевший рядом в коляске Ли Цзиндун. — С той поры, как ушёл твой Девятый дед, с той поры, как ты приняла тушь Ли в самое тяжёлое время, все видели твои труды. И все видели твои достижения. К тому же в этом есть и доля твоего деда.
Услышав слова Ли Цзиндуна, Чжэньнян глубоко вдохнула. Затем с торжественной серьёзностью приняла из рук Седьмой бабушки жердь, подняла голову и поддела красную ткань.
Красная ткань соскользнула, и перед всеми открылась табличка с золотыми иероглифами на тушечно-чёрной основе. А сама красная ткань, взметнувшись на фоне синего неба и белых облаков, словно добавила яркий мазок к блистательной эпохе тушечного ремесла середины Великой Мин.
Следом была вывешена и табличка «Первая тушь Поднебесной».
Семья Ли наконец дождалась сияния славы туши Ли.
— Чжэньнян, поздравляю, — когда толпа зевак разошлась, Ли Чжэньнян увидела Сунь Юэцзюань, стоявшую у края улицы, и подошла к ней. Сунь Юэцзюань улыбнулась.
— Спасибо, — Чжэньнян кивнула и внимательно посмотрела на стоявшую перед ней женщину.
Когда они только познакомились, Сунь Юэцзюань была наивной и горячей душой. Но потом, после несчастья семьи Сунь, между Сунь Юэцзюань и Чжэньнян произошёл разрыв — они разорвали дружбу. Позднее Сунь Юэцзюань вышла замуж в семью Тянь, и с тех пор они, по сути, пошли разными жизненными дорогами. Постепенно и общение между ними сошло на нет.
Но каждый человек взрослеет. Все эти годы Чжэньнян была сосредоточена на тушечном деле, и её рост был очевиден. Однако и Сунь Юэцзюань не остановилась на своём пути. Более того, обстоятельства, в которых она оказалась, были, пожалуй, ещё тяжелее, чем у Чжэньнян. Особенно после того, как Тянь Бэньчан одно за другим пережил тяжкие бедствия.
Нынешняя Сунь Юэцзюань уже не была той растерянной молодой женщиной, какой была в первые дни после замужества в семье Тянь. Опираясь на женскую стойкость, серьёзность и твёрдость, она жила честно, шаг за шагом, крепко стоя на земле.
На её слабых плечах тоже держалось своё небо.
Подумав об этом, Чжэньнян невольно взглянула на край одежды Сунь Юэцзюань, и действительно увидела там тот самый лоскут, что когда-то был срезан с её собственного платья.
А Сунь Юэцзюань в этот миг тоже заметила край одежды Чжэньнян: там был пришит лоскут, который она сама когда-то отрезала от своего наряда.
Обе увидели, что взгляды их невольно сошлись на одном и том же, и затем обе тихо рассмеялись.
Дружба детских лет не исчезает с течением времени. Она подобна вину: чем дольше выдержка, тем гуще и мягче аромат.
— Мы слышали о господине Тяне. Прими соболезнования и береги себя, — сказала Чжэньнян, взяв Сунь Юэцзюань за руку.
— Угу, — Сунь Юэцзюань кивнула. — В общем-то, ничего совсем уж неожиданного. В доме беда шла за бедой, а у старого господина и здоровье было такое… не выдержал.
— Кстати, твоего мужа всё ещё не могут выпустить? — не удержалась Чжэньнян.
— Трудно, — Сунь Юэцзюань стиснула зубы. — Кто-то не хочет, чтобы Бэньчан вышел. Госпожа Ван и дядя Бэньчана со стороны матери приложили немало сил, дело уже почти решилось. Но кто бы мог подумать, что некоторое время назад в ямэне вдруг пошёл слух, будто Бэньчан хотел бежать из тюрьмы. В итоге ему назначили тридцать ударов большой палкой, а вопрос с освобождением снова сорвался.
Услышав это, Чжэньнян всё поняла. Скорее всего, люди Чуньчжи подкупили ямэнь и нарочно устроили видимость попытки побега. Только из-за этого Тянь Бэньчан в ближайшее время снова не сможет выйти.
Вот уж и правда ловкий приём. Только неизвестно, чья это рука — самой Чуньчжи или Ван Цзиньцай?
— Угу, не спеши. Всё нужно делать постепенно, — Чжэньнян могла лишь утешить её.
— Понимаю, — ответила Сунь Юэцзюань.
После этого она собралась попрощаться. Чжэньнян, конечно, хотела проводить её несколько шагов, но как раз в тот миг, когда они повернулись, увидели Тянь Жунхуа, подходившую к ним в простой белой одежде.
Они не виделись некоторое время, и выражение лица Тянь Жунхуа стало ещё более холодным и отстранённым.
— Ли Чжэньнян, расскажи мне об обидах между Ван Цзиньцаем и вашей семьёй Ли, — сказала Тянь Жунхуа, подойдя прямо к ней и сразу переходя к делу.
Очевидно, к этому моменту Тянь Жунхуа уже начала придавать Ван Цзиньцаю огромное значение.
А история с Ван Цзиньцаем в те годы, как ни крути, была семейным позором рода Ли, поэтому посторонние знали о ней не слишком подробно.
Хотя семьи Ли и Тянь все эти годы, следуя правилу «люди одного ремесла — враги», постоянно не ладили, Чжэньнян вспомнила милость господина Тяня, подарившего им тысячелетнюю сажу. Поэтому отказать Тянь Жунхуа она не могла. Она рассказала ей, как тогда Ван Цзиньцай тайно замыслил захватить тушь Ли. Заодно особенно указала на его мрачную, волчью натуру.
Выслушав Ли Чжэньнян, Тянь Жунхуа немного подумала и вдруг рассмеялась:
— Значит, выходит, эта дрянь Чуньчжи сейчас, по сути, кормит неблагодарного волка? И, может статься, в конце концов он обглодает её так, что и костей не останется?
— Трудно сказать. Может, они оба одного поля ягоды — как раз подходящая пара, — Чжэньнян чуть приподняла уголки губ.
В этом деле и правда ничего нельзя было утверждать наверняка.
— Поняла, — Тянь Жунхуа кивнула. Теперь у неё в сердце появился счёт.
Спустя мгновение она снова повернулась к Сунь Юэцзюань и сказала:
— Старшая невестка, не беспокойся. Старшего брата посадили я и Второй брат. Я же его и вытащу.
Сказав это, Тянь Жунхуа ушла так же внезапно, как и появилась, не задержавшись ни на мгновение.
Сунь Юэцзюань, разумеется, не питала к Тянь Жунхуа добрых чувств. Ведь если говорить честно, нынешнее положение Тянь Бэньчана было не столько делом рук Тянь Жунчана, сколько делом рук самой Тянь Жунхуа. У этого Тянь Жунчана просто не хватило бы такого расчёта.
Однако теперь, услышав её слова, Сунь Юэцзюань, испытывая невольную надежду, всё же нахмурилась:
— Что она может сделать? Семья Сюй сейчас ненавидит Тяней до смерти. А теперь ещё и Третий молодой господин Сюй погиб. Да и при нынешнем положении семьи Сюй, даже если бы они захотели помочь, их рука пока всё равно не дотянется, верно?
— Не знаю. Может, у неё есть какой-то путь. Ты пока просто наблюдай за переменами, — сказала Чжэньнян.
Слова Тянь Жунхуа явно не были сказаны просто так. Только каким именно способом она намерена действовать, Чжэньнян пока не могла понять.
Сунь Юэцзюань кивнула и ушла.
Чжэньнян вернулась домой. В доме Ли в эти дни люди приходили и уходили без конца; дядя Яо Цяньшань тоже уже прибыл. Улучив свободную минуту, Чжэньнян спросила его:
— Старший дядя, по тому делу удалось что-нибудь выяснить?
— Ты знаешь человека по имени Фэн Данью? — спросил Яо Цяньшань.
— Знаю. Раньше он ещё собирался вместе с моим отцом вести торговлю, — ответила Чжэньнян.
— В те годы, перед тем как караван твоего отца вышел из Сучжоу, кто-то видел Фэн Данью в городе. Тогда он расспрашивал о времени выхода каравана и о маршруте. Если прибавить к этому его положение, можно с уверенностью сказать, что беда, случившаяся тогда с караваном твоего отца, имеет к нему отношение. Даже если нападение устроил не он, именно он продал сведения дацзы, — сказал Яо Цяньшань.
— Старший дядя, раз уже есть зацепка, почему его не схватить? Фэн Данью сейчас в Нанкине, — Чжэньнян нахмурилась.
— Мы с Вэньцянем это обсуждали. Пока известно только, что Фэн Данью расспрашивал о сведениях. К тому же тогда все знали, что караван твоего отца погиб от рук дацзы. Поэтому прямых доказательств пока нет. А за спиной Фэн Данью стоит семья Цинь. Люди командующего Ци сейчас как раз на севере расследуют дела семьи Цинь, так что временно лучше не пугать змею в траве, — сказал Яо Цяньшань.
— Угу, — Чжэньнян кивнула.
Теперь она поняла.
Ночь прошла без происшествий.
В следующие три дня семья Ли широко накрывала непрерывные праздничные столы. Всё тушечное дело Хуэйчжоу было охвачено радостным оживлением. И в эти же три дня в Хуэйчжоу всё громче и горячее распространялась весть о том, что Третий молодой господин Сюй, напившись, упал в воду и погиб.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
