На спуск с горы у Хэ Жань уже не осталось сил, обратно Сяо Хань нёс её на спине.
Вот к чему привела минутная бравада на словах: теперь ноги у неё были такими ватными, что она не могла идти. Ощущение после нескольких сотен приседаний оказалось вовсе не таким уж приятным.
Сяо Хань всё повторял то же самое:
— Тебе надо больше тренировать тело.
Когда они вернулись домой, была уже глубокая ночь. Боясь потревожить отдых старушки, они вошли в дом тихо-тихо, заперли дверь и забрались в постель.
В одеяле не было ни капли тепла. Хэ Жань так замёрзла, что её всю трясло; она поспешно сунула свои ледяные ступни между бёдер Сяо Ханя и стала тереться о него, чтобы согреться.
Сяо Хань, согревая её, одновременно рукой разминал ей ноющие, забитые мышцы икр.
Только когда под одеялом постепенно стало тепло, Хэ Жань наконец медленно заснула.
На следующий день Сяо Хань собирался ехать в уездный город за Цюаньцюанем, а заодно навестить родственников. Он спросил Хэ Жань, хочет ли она поехать вместе с ним.
Хэ Жань спросила:
— А надолго?
Сяо Хань подумал.
— Возможно, придётся переночевать.
Едва услышав это, Хэ Жань сразу немного расхотелось. В такой поездке наверняка пришлось бы встречаться с семью тётками и восемью бабками1, а это было для неё самым мучительным.
К тому же если его родня начнёт спрашивать, кто она такая, ещё неизвестно, как её вообще представлять.
Подумав, Хэ Жань наконец сказала:
— Я лучше дома побуду. А ты съезди и возвращайся пораньше.
По выражению лица Сяо Ханя было видно, что он, наверное, хотел, чтобы Хэ Жань поехала с ним. Но заставлять её не стал.
После того как Сяо Хань уехал, в глинобитном доме остались только Хэ Жань и старушка.
Позавтракав, они обе взяли по длинной низкой скамейке и сели во дворе греться у огня. Из-за языкового барьера они не разговаривали.
Старушка, опустив голову, лущила высушенную кукурузу. Хэ Жань, как и прежде, бездельничала.
Ближе к полудню Хэ Жань лениво зевнула, повернула голову — старушка всё ещё лущила свою кукурузу.
Прошло полчаса, почти наступил полдень, а старушка по-прежнему лущила кукурузу.
В половине первого Хэ Жань почувствовала голод. Она снова обернулась — у старушки и в мыслях, похоже, не было идти готовить обед.
Хэ Жань озадачилась: неужели, когда Сяо Ханя обычно нет дома, она в обед вообще не ест?
К часу старушка наконец отложила то, что держала в руках, и что-то сказала.
Хэ Жань была уверена, что обращаются к ней, но ничего не поняла и могла только тупо смотреть на бабушку.
Старушка снова произнесла фразу на диалекте; говоря, она указала сначала на Хэ Жань, потом в сторону кухни.
На этот раз Хэ Жань поняла, что та имеет в виду.
…Её звали готовить.
Хэ Жань и так-то не умела стряпать, а уж на этой деревенской кухне не было никакого газа, нужно было самой разжигать огонь в очаге. От одной мысли у неё голова шла кругом.
Она долго возилась за печью, но огонь так и не разожгла. Оказавшись в полном тупике, она в конце концов решила: пусть уж лучше сделает несколько холодных закусок и как-нибудь выкрутится.
В тот полдень к рису у них были битые огурцы с уксусом и холодный салат из столетних яиц2, морской капусты и тонкой соломки.
На вкус вышло не особенно хорошо, но, к счастью, старушка была непривередлива и всё равно съела всё дочиста.
Правда, долго гордиться собой Хэ Жань не успела, когда она мыла посуду, случайно разбила чужую тарелку.
Вот тут старушке стало по-настоящему жалко. Она ухватила Хэ Жань и долго-долго ворчала без умолку.
Хэ Жань ничего не понимала, поэтому даже не раздражалась. Потом она взяла веник, убрала с пола осколки, и на этом маленький эпизод закончился.
Сяо Хань изначально собирался переночевать в уездном городе, но всё-таки не мог не беспокоиться о двух оставшихся дома. Забрав Цюаньцюаня, он пообедал в городе и поспешно вернулся.
Хэ Жань смотрела, как он слезает с трёхколёсника, и на лице у неё появилась искренняя улыбка.
По крайней мере, раз он дома, вечером она точно не останется голодной.
Увидев Хэ Жань, Цюаньцюань от восторга закричал и завизжал, а потом весь день лип к ней и никак не хотел отпускать.
Он потянул её в дом и нетерпеливо стал доставать свои последние рисунки, чтобы показать ей.
Этот ребёнок и правда был очень увлечён рисованием: в руках у Хэ Жань оказалось не меньше сотни листов.
Даже она не удержалась от удивления:
— Когда ты успел столько нарисовать?
Цюаньцюань немного смутился:
— Когда скучно, я просто рисую понемногу.
— Скучно? — Хэ Жань улыбнулась. — На Новый год детям веселее всего. Как тебе может быть скучно?
Его лицо помрачнело.
— Со мной никто не играет…
— Никто? А твой дядя? И в деревне ведь столько детей.
Цюаньцюань надул губы; вид у него был до жалости несчастный.
— Но они не играют со мной.
— Почему?
— Они говорят, что у меня нет ни папы, ни мамы.
— …
Хэ Жань замолчала. Она не думала, что даже в самых простых и чистых горах могут быть дети с такими злыми сердцами.
Смешанные чувства поднялись в ней; она погладила Цюаньцюаня по голове и какое-то время не знала, что сказать.
А Цюаньцюань, наоборот, похлопал Хэ Жань по спине и с оптимизмом сказал:
— Тётя, не грусти. Если я могу рисовать, я уже очень счастлив.
Хэ Жань стало ещё тяжелее на душе. Она сжала уголки губ и сказала:
— Давай старайся, маленький художник.
Через некоторое время Сяо Хань вышел из кухни и сказал, что только что купил у Ван Эра3, живущего у въезда в деревню, несколько цзиней4 рыбы; попросил Хэ Жань и Цюаньцюаня сходить забрать.
В доме без дела сидели только они с Цюаньцюанем, так что идти, естественно, пришлось им.
В этих горах был большой рыбный пруд, который арендовала и вела семья Ван Эра. Обычно, если кому-то из деревенских нужна была рыба, шли к нему; в Новый год торговля особенно процветала.
Хэ Жань и Цюаньцюань немного постояли в очереди, прежде чем дошёл их черёд. Хэ Жань просто назвала имя Сяо Ханя и получила рыбу.
Она несла две большие рыбины, Цюаньцюань — одну маленькую. Так они двинулись обратно.
Цюаньцюань был ребёнком осторожным, по дороге он случайно споткнулся и упал, на одежде появилась дырка, зато рыбу он сберёг хорошо — на неё не попало ни пылинки.
Когда они проходили мимо небольшого склона, несколько детей собрались там вместе и играли с песком.
Хэ Жань заметила, что Цюаньцюань замедлил шаг, и уже хотела спросить, что случилось, как вдруг ей на обувь посыпалась горсть песка.
Точнее, песок бросали в Цюаньцюаня, но Хэ Жань, стоявшая рядом с ним, тоже не избежала участи.
Она недовольно нахмурилась:
— Вы что, слепые?
Шалость удалась, и дети расхохотались ещё громче, ещё беззастенчивее. У нескольких даже передние зубы толком не выросли.
До знакомства с Цюаньцюанем дети в представлении Хэ Жань исчерпывались двумя словами: «сплошные хлопоты». И эти мелкие сорванцы перед ней явно полностью подтверждали её убеждение.
Объяснять что-то детям было бесполезно. Хэ Жань передала рыбу Цюаньцюаню и велела:
— Отойди подальше. Держись за тётю как следует.
Она нагнулась, набрала в обе руки по полной горсти песка и без малейших колебаний швырнула его в тех детей.
Хэ Жань всё-таки была взрослой, стоило ей всерьёз рассердиться, как несколько ребятишек сразу растерялись и стали переглядываться.
Но через несколько секунд Хэ Жань получила ответный удар.
На ней была куртка Сяо Ханя, молния которой застёгивалась до самого верха, почти до макушки; от песка она вполне могла защитить.
Куртка закрыла ей глаза. Она ничего не видела, но руки её всё равно не останавливались.
Постепенно та ватага детей начала сдавать позиции. Неизвестно кому из них песок попал в глаза: кто-то громко завопил «спасите!», и следом все они рассыпались в беспорядке, разбежавшись кто куда.
Хэ Жань опустила молнию, стряхнула песок с рук и подошла к Цюаньцюаню.
Присела перед ним, достала из кармана салфетку и вытерла ему лицо.
Цюаньцюань послушно сказал:
— Тётя, я в порядке.
Хэ Жань с серьёзным видом спросила:
— Это они обычно тебя обижают?
Цюаньцюань кивнул:
— Угу.
Хэ Жань потрепала его по волосам.
— Я за тебя отомстила.
Но Цюаньцюань, похоже, вовсе не радовался. Он уныло сказал:
— Они пойдут жаловаться домой, а потом их родители придут ругаться с тобой. Скажут, что ты взрослая и не должна спорить с детьми.
Хэ Жань показала язык и с невинным видом начала увиливать:
— Кто сказал, что я взрослая? Твой дядя всё время называет меня ребёнком.
Цюаньцюань:
— …
Хэ Жань добавила:
— Ладно, не переживай. Пойдут жаловаться — пусть жалуются. Всё равно через несколько дней меня здесь уже не будет, они меня не найдут.
Они шли домой и разговаривали. Хэ Жань то и дело косилась на поникшее личико Цюаньцюаня; ей всё равно было неспокойно, и она не удержалась, чтобы не вложить ему в голову кое-какие мысли.
— Ты мальчик. Если тебя обижают, нельзя молча всё терпеть. Твой дядя обычно ведь тоже не дома, и тебе нужно научиться защищать себя.
Цюаньцюань смутно, не до конца понимая, кивнул:
— Угу.
И неизвестно было, дошло до него или нет.
Вернувшись домой, они отдали три рыбы Сяо Ханю, на этом их поручение было выполнено. Затем сели в доме и стали ждать ужина.
Цюаньцюань всё ещё думал о случившемся и снова спросил:
— Тётя, а когда ты была маленькой, тебя кто-нибудь обижал?
Хэ Жань кивнула:
— Было.
— Почему?
— Потому что один негодяй всех подбивал.
Цюаньцюань вроде бы понял, а вроде бы нет. Потом спросил:
— А тебя кто-нибудь защищал?
Хэ Жань вздохнула:
— Никто не осмеливался.
Увидев, что Сяо Хань выходит из кухни с двумя блюдами в руках, Хэ Жань поднялась ему навстречу:
— Всё, не будем об этом. Пора есть.
О кулинарном мастерстве Сяо Ханя и говорить было нечего. Овощи, которые горцы выращивали сами, без всякой химии, имели какую-то невыразимую сладость. Хэ Жань ела с большим аппетитом.
После ужина посуду, как и прежде, убирал Сяо Хань.
Местные с детства росли, впитав мысль, что «каждое зёрнышко достаётся тяжким трудом». Сколько съешь — столько и готовь; после каждой трапезы не должно оставаться ни еды, ни риса.
В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Хэ Жань уже наелась, но, увидев, что у всех остальных миски вычищены дочиста, снова взяла палочки и подобрала со дна последние несколько рисинок.
Она протянула Сяо Ханю миску, в которой не осталось ни единого зёрнышка риса, и тот улыбнулся ей.
Старушка, всё это время молчавшая, вдруг указала на Хэ Жань и что-то сказала.
Хэ Жань снова ничего не поняла и растерянно сидела на месте.
А Сяо Хань остановил движение рук, посмотрел на старушку, потом задумчиво — на Хэ Жань.
Цюаньцюань рядом тихонько подсказал:
— Бабушка говорит, чтобы ты помыла посуду.
— А… — Хэ Жань на несколько секунд застыла, потом встала и протянула руки к Сяо Ханю. — Давай мне.
Сяо Хань покачал головой:
— Не нужно.
— Дай попробую.
— Я сам помою.
Старушка явно осталась недовольна. Она бросила какую-то фразу тоном, в котором уже звучало раздражение, а потом позвала Сяо Ханя в комнату читать ему нотацию.
Хотя они разговаривали в другой комнате, глинобитные стены совсем не держали звук, и всё равно было слышно.
Хэ Жань повернулась к Цюаньцюаню:
— О чём они говорят? Переведи мне.
Цюаньцюань опустил взгляд, словно стараясь смотреть только себе под нос и ни во что не вмешиваться.
— Ты правда хочешь знать?
— Угу.
Цюаньцюань помялся немного, прежде чем сказать:
— Бабушка говорит, что женщина должна уметь работать. Что нельзя жениться на такой, что любит поесть, а работать ленится…
К концу он говорил всё тише и невольно поглядывал на лицо Хэ Жань.
А у той выражение оставалось спокойным, будто она не слишком принимала это близко к сердцу.
Вечером, когда они вернулись в комнату, старушка и Цюаньцюань на той стороне уже давно легли спать.
Хэ Жань сначала прикрыла глаза и задремала. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем её разбудили движения Сяо Ханя.
Некоторое время она позволяла ему делать с ней что он хотел, потом приподняла его голову, лежавшую у неё на груди, и спросила:
— Что ты только что говорил своей маме?
Сяо Хань ответил:
— Ничего особенного.
— Тогда почему так долго?
Сяо Хань промолчал.
Хэ Жань скривила губы:
— Я знаю, твоя мама наверняка говорила обо мне плохо. Я не понимаю, что она сказала, но по взгляду можно догадаться.
Сяо Хань всё равно не отвечал.
Хэ Жань спросила:
— Так ведь?
Сяо Хань сказал:
— Нет.
Хэ Жань едва слышно фыркнула:
— Даже если я ей не нравлюсь, ничего страшного. Я всё равно не собираюсь становиться невесткой вашей семьи.
Сяо Хань сжал её руки; сила в его пальцах вдруг стала тяжелее.
Она нахмурилась и ударила его кулаком:
— Ты что делаешь? Больно же!
Он наклонился ниже, крепко обнял её, и его движения стали быстрее.
Хэ Жань упёрлась рукой ему в грудь, пытаясь оттолкнуть:
— Ты что творишь? Медленнее!
Сяо Хань прямо проигнорировал её слова.
Хэ Жань снова ударила его по спине:
— Сяо Хань!
Её голос прозвучал слишком громко; боясь, что она разбудит двоих в другой комнате, Сяо Хань просто закрыл ей рот поцелуем.
Она долго толкалась и сопротивлялась, и только тогда Хэ Жань вдруг поняла, что раньше Сяо Хань всё время ей уступал. Если он брался всерьёз, она не могла сдвинуть его ни на чуть.
Когда всё закончилось, она снова была в том же состоянии, что и прошлой ночью: лежала с безжизненным лицом и не хотела шевелиться.
Сяо Хань протянул руку к коробке с салфетками у изголовья, но, взяв её, обнаружил, что внутри пусто. Он слез с кровати, чтобы распаковать новую.
Хэ Жань указала на синевато-лиловые следы на своём теле и не удержалась от грубости:
— Ты правда думаешь, что я тащилась к тебе из такой дали, чтобы ты на мне всю силу вымещал? Всё на меня спустил!
Сяо Хань опустил веки и ровным голосом сказал:
— Прости.
Хэ Жань отвернулась, не желая с ним разговаривать.
Через несколько минут Сяо Хань дёрнул шнурок и погасил свет, потом тоже забрался в постель.
Хэ Жань почувствовала, как он прижался к ней сзади. Ей хотелось отодвинуться подальше, но то ли из-за холода, то ли по привычке тело всё равно невольно тянулось к его теплу.
Его рука обвила её, заключая в объятия, а ладонь легко, почти невесомо легла ей на низ живота.
Тепло, исходившее из его ладони, постепенно согрело тело Хэ Жань, и сердце её тоже незаметно смягчилось.
Ночь была тихой и тёплой.
- «Семь тёток и восемь бабок» (七大姑八大婆 / qī dà gū bā dà pó) – разговорное выражение о многочисленных родственницах и старших женщинах в семье, которые любят расспрашивать, давать советы и вмешиваться в личные дела.
↩︎ - Столетние яйца / пидань (皮蛋 / pídàn) – консервированные утиные или куриные яйца с тёмным желеобразным белком и кремовым желтком; обладают специфическим вкусом и часто используются в холодных закусках.
↩︎ - Ван Эр (王二 / Wáng Èr) – деревенское прозвище или простое обращение по фамилии и порядковому номеру; буквально «Ван Второй», то есть второй сын или второй мужчина в семье Ван.
↩︎ - Цзинь (斤 / jīn) – китайская мера веса, равная 500 граммам.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
