Каторжные работы в пограничном округе были изнурительными: укрепление городских стен, возведение башен и ремонт дорог, особенно после того, как разразилась война. Работы прибавилось, казалось, повсюду стены, башни и пути разрушены, и местные власти жаждали, чтобы каторжники трудились днём и ночью.
Однако из-за военных действий труд часто прерывался. С тех пор как после полудня прозвучал сигнал тревоги и они вернулись в укреплённые башни, до самых сумерек их больше не выводили.
Стоя на самом высоком месте, можно было разглядеть вдали зарево пожаров, а холодный ветер доносил приглушённые звуки сражения. Вскоре огонь и крики затихли.
Спустя некоторое время поступил приказ об отмене тревоги.
— Эти проклятые силянские воры, — выругался начальник отряда и со вздохом добавил: — Всё же мужи Великой Ся доблестны.
Обернувшись, он увидел сидящих неподалёку каторжников и снова разозлился. Стемнело, и хотя тревогу сняли, в целях безопасности зажигать факелы для работы запрещалось.
— Вы, грешники, а ну проваливайте обратно! — в сердцах крикнул начальник отряда.
Каторжники рассыпались гурьбой. Что им какая-то ругань? Сегодня они, считай, и не работали — это была величайшая радость. Однако начальник отряда пребывал в дурном расположении духа, и им всё же пришлось терпеть лишения: например, полагавшаяся по случаю супа с мясом порция превратилась в жидкую кашу.
— Весь округ Юньчжун самоотверженно сражается с врагом, воины отдают свои жизни, а вам, преступникам, и того, что живы и имеете кусок хлеба, уже довольно, — бранился начальник отряда.
Его приспешники громко поддакивали:
— Начальник отряда могуч!
— Старый хрыч, — тихо выругался один из собратьев, глядя на свою пустую миску с прозрачной жижей. — Перед нами храбрится, а сам бы пошёл и убил врага, если такой смелый.
Лян Цян толкнул его локтем, взглядом веля замолчать, и осторожно огляделся. Каторжники были преступниками, и люди здесь собрались самые разные.
Если на них снова донесут, они сгинут здесь, и никто об этом не узнает.
Собрат умолк и принялся прихлёбывать жидкую кашу. Однако по возвращении в жилище их ждал сюрприз — вернулся Лян эр-лао-е.
Не все работали на каторге: молодых и крепких отправляли на тяжёлые работы, а представители семьи Лян занимались другим — например, прибирали в чиновничьих покоях.
Лян эр-лао-е не просто вернулся — он принёс двух жареных кур. В тесной лачуге послышались звуки сглатываемой слюны.
— Де, это от старшего дяди? — спросил Лян Цян. Не глядя на соблазнительную птицу, он поспешно добавил: — У него есть способ вытащить нас отсюда?
Вина главы ведомства Лян легла на всю семью. Но после ссылки глава ведомства Лян не страдал на каторжных работах и не терпел понуканий. И дело было не в том, что его былое влияние сохранилось. Еедва прибыв в пограничный округ, глава ведомства Лян отдал дочь пожилому местному кругу образованных людей.
Один из братьев, пуская слюну, закивал, не отрывая взгляда от курицы:
— Точно, точно. Пусть старший дядя поищет ещё семьи, у нас ведь тоже есть мэймэй, которых можно отдать.
Лян Цян мельком взглянул на младшую сестру, которую мать прижимала к себе в углу. Ребёнок, измученный усталостью и холодом, крепко спал; даже аромат жареной курицы не смог её разбудить. Однако губы девочки время от времени шевелились, словно во сне она лакомилась чем-то вкусным.
— Пока мэймэй вырастет, мы все здесь кости оставим, — глухо произнёс он, глядя на отца. — Де, неужели старший дядя бросит нас, если мы не сможем отдать дочь?
Лян эр-лао-е поспешно ответил:
— Помогает, помогает. Твой старший дядя попросил своего зятя, и мне больше не нужно заниматься уборкой. Теперь я писарь.
Писарь — значит, он снова стал человеком учёным.
Тот брат, что раньше пускал слюни, радостно хлопнул в ладоши:
— Отлично! Де вырвался. А когда мэймэй подрастёт и мы выдадим её замуж в хорошую семью, наша семья сможет избавиться от каторги.
Лян эр-лао-е с улыбкой закивал. После того как на род пала опала, дочери стали полезнее сыновей. Сын-преступник не мог породниться с влиятельной семьёй, а дочь — могла. Она могла пойти и второй женой, и наложницей — скрытая во внутренних покоях, она оставалась неизвестной миру, а выгоды приносила немало.
Жаль только, что наложниц у него было мало и дочерей родилось немного.
Он обратился к молодым людям:
— Это господа из уезда прислали мне.
На самом деле сегодня уездные господа собирались наградить солдат, но те не пришли, а добру пропадать нельзя. Он бесстыдно протиснулся вперёд, и когда уездный начальник увидел его, то отдал ему двух жареных кур.
В маленьком пограничном городке кур готовили грубо, но для молодых людей, не видевших мяса несколько месяцев, это было изысканное яство. Они набросились на еду, разрывая её руками.
Лян Цян не стал толкаться вместе со всеми. Он вышел и вернулся в свою холодную каморку, где достал из-под подушки обрывок официального указа.
В нём говорилось о кончине покойного императора, восшествии на престол нового и провозглашении новой императрицы.
Девица из рода Чу, Чу Чжао.
Взгляд Лян Цяна скользнул по этой строке.
В указе говорилось, что девица из рода Чу проявила доблесть и мудрость, с клинком в руках и верхом на коне защищая старшего императорского внука.
Ему казалось, он видит, как эта девушка вырывается из ночной тьмы — точно так же, как тогда, когда она противостояла учёным мужам, подстрекаемым третьим принцем. Она не отступила и не спряталась.
На самом деле воспоминаний о ней было немного. Кажется, в трактире, глядя на суматоху, та девушка внезапно посмотрела на него и сказала: «Лян Цян-гунцзы не боится трудностей: сойдя с коня, он способен взяться за кисть и писать, а сев в седло — поднять клинок и разить стрелами…»
В тот миг образ девушки в его глазах стал ясным, всё более и более отчётливым, пока…
Старший императорский внук, в чьих жилах текла кровь рода Се, стал императором. А девица из рода Чу, что была дружна с семьёй Се, стала императрицей.
Как же хорошо — быть в дружбе с родом Се.
С теми, кто дружен с семьёй Се, можно ровными шагами подняться к синим облакам и взмыть одним махом в небеса; те же, кто враждует с ними, оказываются в опале, нищете и изгнании, низвергнутые в глубокую пучину гнилой грязи.
Он сжал в кулаке обрывок указа, и тот окончательно превратился в лохмотья.
Вдруг в ветхую дверь постучали. Юноша в комнате вздрогнул и обернулся.
— А-Цян, — раздался за дверью голос отца.
Зачем де пришёл?
Лян Цян поспешно открыл дверь. Перед ним стоял Лян эр-лао-е, от которого всё ещё пахло жареной курицей.
— Де, что случилось? — с некоторым беспокойством спросил Лян Цян.
Вид у Лян эр-лао-е был нерешительный:
— Есть одно дело, никак не могу прийти к решению, хочу обсудить его с тобой.
Лян Цян быстро ответил:
— Де, прошу, говорите.
Лян эр-лао-е тихо проговорил:
— Я встретил старого знакомого. Сейчас он обладает немалой властью в округе Юньчжун и готов предложить мне службу.
Сказав это, он посмотрел на Лян Цяна.
— Эта служба не за продажу дочери.
— И не за лесть перед начальством.
— И уж тем более не та, что добывается кистью.
От этих слов у Лян Цяна по всему телу пробежали мурашки. Он спросил:
— На чём же тогда она держится?
Лян эр-лао-е посмотрел на него:
— На собственной жизни.
Ночь была глубокой. В лачуге Лян эр-лао-е снова собрались все домочадцы, только на этот раз жареной курицы не было. Даже запах мяса, который ещё не успел выветриться, больше не заставлял их пускать слюни.
— Нам нужно пойти в армию? — вскрикнул один из молодых людей. Не то от холода, не то от страха он мелко дрожал. — Нас посылают на верную смерть?
Лян Цян возразил:
— Служба в армии не всегда означает смерть. Вон сколько людей служит.
Другой юноша горько усмехнулся:
— А-Цян, другие — это другие. А мы — род Лян, мы преступники. К тому же у нас вражда с гоцзю из рода Се.
Законы не могут лишить нас жизни, но у рода Се найдётся десять тысяч способов сжить их со свету.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
