— …Время летит так быстро.
Сю Ли чистила персик у изголовья Цзинь Ланя и со вздохом произнесла:
— Прошёл уже целый месяц.
Да, Цзинь Лань тихо вздохнул.
— …Мне больше нет смысла здесь оставаться.
Весь этот месяц Цзинь Лань по приказу Его Величества оставался во дворце, чтобы залечить раны. Сю Ли, хоть и приняла смертельный яд, полностью восстановилась за два-три дня после приёма противоядия. Цзинь Лань же, надышавшийся ядовитым порошком, подобным яду, получивший множество ударов и ранение кинжалом в ногу, поправлялся медленно, но спустя месяц лечения уже почти выздоровел.
— Де велел нам возвращаться домой.
Сю Ли негромко рассмеялась.
— Тогда вернёмся завтра, хорошо?
— Сяоцзе…
Сю Ли посмотрела в окно на сад.
— И правда, прошло очень много времени, персики и вишни уже отцвели.
— …Вы это серьёзно?
— Я здесь больше не нужна.
Сю Ли отложила нож; в это мгновение в комнату ворвался тёплый ветерок раннего лета.
— Теперь Его Величество усердно занимается государственными делами, и у меня нет причин оставаться в Хоугуне. Мне не по душе такая бесцельная жизнь, и… это место мне не подходит.
Сю Ли не могла жить лишь ради того, чтобы служить утешением для Лю Хуэя. На протяжении шестнадцати лет она учила детей в городе, постоянно трудилась, а возвращаясь домой, готовила еду и чинила одежду. Жизнь в Хоугуне в расшитых жемчугом шелках в ожидании визита короля Лю Хуэя — бесцельное и праздное времяпрепровождение — не могло заменить ей всего этого.
Что она может сделать? Что под силу только ей одной? Её миссия в Хоугуне была завершена, но работа в городе ещё не была закончена.
— …Мы ведь с самого начала договорились, что я уйду, как только придёт время! В частной школе нужно продолжать уроки, а с началом летних празднеств можно найти много подработок служанкой. И самое главное — что будет с нашим домом, если меня не будет рядом?
— …Его Величеству будет одиноко, — Цзинь Лань мягко улыбнулся. — Как вы собираетесь сказать об этом Его Величеству?
— Я уже сказала ему.
Цзинь Лань широко раскрыл глаза, а Сю Ли слегка надула щёки.
— А он лишь отозвался: «Вот как…». Мог бы хоть немного показать, как ему не хочется меня отпускать.
— …Позвольте спросить, Его Величество после этого выходил в сад?
— А? О, да, выходил. Сказал, что хочет подрезать деревья в саду или что-то в этом роде. Совершенно непонятно зачем.
— …
Цзинь Лань едва сдержал смех. С давних пор, когда Лю Хуэй впадал в уныние, он прятался в каком-нибудь уголке сада и предавался тоске. И каждый раз именно Цзинь Ланю приходилось искать замершего маленького мальчика. Если же он при этом что-то бормотал себе под нос, это означало, что он в глубочайшем отчаянии.
— Его Величеству наверняка очень одиноко, просто он не говорит об этом вслух.
— Хм-м, да, в глубине души я и сама немного понимаю его чувства… Потому что он очень привязан ко мне.
— Вы будете скучать?
Сю Ли слабо улыбнулась и пробормотала:
— Буду.
— Всё же мы провели вместе три месяца, и это было довольно весёлое время, но…
Сю Ли посмотрела на свои узловатые пальцы — такие руки никогда бы не принадлежали изнеженной богатой сяоцзе.
— …Однажды он возьмёт в жёны настоящую королеву, не могу же я оставаться здесь вечно. С его нынешним положением множество добродетельных красавиц будут соперничать за право войти во дворец, и тогда слухи о его пристрастии к мужчинам постепенно забудутся.
Цзинь Лань округлил глаза. Оказывается, Сю Ли так сильно переживала из-за «этого пустяка»!
То, что очаровало правителя страны, — это не внешняя красота или нежные пальцы, а нечто куда более ценное и неповторимое. Тем более…
— Думаю, он обязательно станет великим королём, ты согласен, Цзинь Лань?
Сю Ли лучезарно улыбнулась. Внутренняя красота делала её облик ещё прекраснее.
Цзинь Лань улыбнулся в ответ, размышляя про себя. Он никогда не видел столь сияющей счастьем улыбки и столь удивительной любви. Была ли это заслуга Его Величества, мастерски скрывавшего чувства, или же Сю Ли была слишком уж недогадлива?.. Скорее всего, и то, и другое.
В этот момент раздался стук в дверь.
— …Я слышал, завтра ты покидаешь дворец вместе с Сю Ли, — пробормотал Лю Хуэй. Когда Сю Ли ушла, в комнате остались только Лю Хуэй и Цзинь Лань.
Цзинь Лань поднял голову, а Лю Хуэй, напротив, опустил взор.
— …Так будет лучше… Похоже, сегодня последняя возможность поговорить с тобой наедине, поэтому я и пришёл.
Лю Хуэй пристально посмотрел на Цзинь Ланя, и выражение лица того слегка изменилось.
В саду зашумели верхушки деревьев.
— …Я очень любил своего старшего брата Ван, — начал Лю Хуэй свой неспешный рассказ. — Это был мой второй старший брат, Циньюань Ван Сюн… Он всегда играл со мной, когда мне было одиноко. Хотя старший брат Ван был очень занят, он всегда находил время навестить меня. Я часто сидел, скорчившись в саду, и дрожал от страха, и только старший брат Ван мог меня найти. Циньюань Ван Сюн был единственным, кто относился ко мне по-доброму.
Лю Хуэй не стал называть себя «мы», и Цзинь Лань понял смысл этого жеста, но ничего не сказал. Он лишь с невозмутимым видом продолжал слушать.
— Я больше всех любил Циньюань Ван Сюна. Когда Мухоу ругала меня, а другие старшие братья Ван обижали, Циньюань Ван Сюн всегда заслонял меня своей широкой спиной. Когда меня бросали одного в ночном саду или запирали в подземелье, он первым находил меня. Только старший брат Ван приходил за мной.
Лю Хуэй медленно закрыл глаза, погружаясь в далёкие, печальные и незабвенные воспоминания.
— …Когда скончалась Мухоу и один за другим умирали другие старшие братья Ван, я не проронил ни слезинки, потому что мне совсем не было грустно. Но когда ушёл Циньюань Ван Сюн, я плакал, плакал каждый день напролёт… Кажется, я выплакал тогда все слёзы на десять лет вперёд. С тех пор не проходило и дня, чтобы я не вспоминал о нём.
Он всё ждал. И весной, и летом, и осенью, и зимой. Смена времён года приносила с собой лишь одну надежду. Даже когда Шао Кэ сообщил ему, что брат изгнан, он продолжал ждать. Он верил, что брат необычайно умён и искусен в боевых искусствах, и однажды он непременно преодолеет высокие стены дворца и сотни стражников, пройдёт через все преграды, чтобы забрать его.
— …Лишь спустя долгое время я понял, что это была несбыточная фантазия. Раз так, я решил сам отправиться на поиски старшего брата Ван. Как раз тогда утихли внутренние распри, и ни отец-король, ни придворные не обращали на меня внимания. Я думал, что королём провозгласят канцлера Сяо. Поэтому я начал готовиться к путешествию, надеясь, что меня лишат титула тайцзы и я стану свободным. Но кто бы мог подумать, что канцлер Сяо внесёт нелепое предложение, и даже отец-король прикажет мне взойти на престол. Придворные, которые раньше и смотреть в мою сторону не желали, все как один пали передо мной ниц. Это казалось мне верхом нелепости.
Лю Хуэй говорил бесстрастно.
— Какое значение имеют их слова теперь, если до этого они меня презирали! Я остался во дворце только ради Шао Кэ и цзянцзюня Суна. В то время я был всего лишь ребёнком, не способным покинуть дворец самостоятельно, но я твёрдо решил, что однажды обязательно уйду. С тех пор как я начал обучаться мечу у цзянцзюня Суна, я проучил всех своих братьев так, что они больше не смели меня трогать. Но одна мысль о том, что я дышу с ними одним воздухом, вызывала у меня тошноту. К тому же надо мной было ещё четверо старших братьев, и всем было плевать, если я, самый младший, вдруг исчезну. Для них я всегда был пустым местом.
При этих словах лицо Цзинь Ланя слегка помрачнело, но он по-прежнему хранил молчание.
— …На самом деле я планировал тайно покинуть дворец в самом начале смуты, но как раз в то время Шао Кэ внезапно перестал являться ко двору. Я волновался, не случилось ли с ним чего, и ждал его появления. Время пролетело в мгновение ока… И прежде чем я успел опомниться, из всех тайцзы остался я один.
— …
— Тогда я думал, что тайцзы, в чьих жилах течёт наполовину та же кровь, что и у этих глупцов, убивавших друг друга, непременно будет низложен или же его продолжат игнорировать, как и прежде. Поэтому я начал собирать вещи… выжидая момента, чтобы покинуть город и отправиться на поиски Циньюань Ван Сюна.
Ветер со свистом врывался в комнату, и в воцарившейся тишине Лю Хуэй снова заговорил.
— …Когда Сяо-сянго выдвинул меня на престол, я был просто в ярости! Неужели они собирались запереть меня здесь на всю жизнь?! Каждый уголок этого дворца, каждое лицо пробуждают во мне лишь отвратительные воспоминания, за исключением архивного хранилища… В то время я не раз изъявлял желание уступить трон Сяо-сянго, но ни отец-ван, ни Сяо-сянго и слышать об этом не желали. Я многократно наотрез отказывался и пытался сбежать, но Сяо-сянго оказался невероятно проницательным и хватким. Он видел меня насквозь: как бы я ни убегал, он всегда умудрялся меня поймать. В конце концов Сяо-сянго даже пригрозил, что если я не взойду на престол, он уйдёт со службы. Этот старик попросту лишился ума.
Лю Хуэй понимал, что междоусобицы привели страну к упадку, а народ — к нищете, хоть и не мог в полной мере прочувствовать истинное положение дел. Он сознавал, что после борьбы за власть императорский двор долгое время не мог нормально функционировать. Понимал и то, что единственным человеком, обладавшим достаточным могуществом и политическим весом, чтобы объединить двор и управлять им, был Сяо-сянго. И Сяо-сянго был готов пожертвовать всем этим, лишь бы Лю Хуэй занял престол.
— Хоть мне и не хотелось слушать этого безумного старика… в самый последний момент Шао Кэ выступил с просьбой, и только тогда я согласился на коронацию. Шао Кэ никогда ни о чём не просил, и когда он обратился ко мне с этим, я мог лишь уступить и прекратить борьбу. Но была одна вещь, от которой я не мог отказаться. Я не мог предать желание, которое хранил более десяти лет.
Цзинь Лань слегка расширил глаза, словно не понимая смысла сказанного.
— …Это была последняя ставка.
Лю Хуэй негромко произносил слово за словом.
— Я рассудил так: если все сочтут меня никудышным королём, люди непременно станут искать другого преемника.
Цзинь Лань резко переменился в лице.
— Поскольку Шао Кэ не желал повторения былых трагедий, я восстановил порядок в государстве лишь до той степени, чтобы оно могло хоть как-то функционировать, а затем стал в тишине ждать, когда кто-нибудь вспомнит о старшем брате Ване и призовёт Циньюань Ван Сюна вернуться, чтобы занять трон.
Даже указом нельзя было вернуть изгнанного тайцзы во дворец — возвращение в столицу было запрещено без веского на то основания. Раз так, он решил сам выдумать повод, превратив себя в нерадивого правителя, забросившего государственные дела. Для него, связанного по рукам и ногам обязательствами перед двором, это была отчаянная попытка пойти ва-банк.
Ирония заключалась в том, что эта ставка была до крайности своенравной и эгоистичной, способной пошатнуть сами основы государства.
— Его Величество…
— Я знаю… Всё это было моим капризом. Теперь я это понимаю, но во что бы то ни стало хотел исполнить заветное желание, ведь Циньюань Ван Сюн для меня важнее всего на свете.
Даже спустя десять с лишним лет ему почти каждую ночь снилось, как его бросают на произвол судьбы.
Но с того самого дня, как Цзинь Лань взял его за руку, этот сон, как ни странно, перестал его преследовать. А после того как он делил постель с Сю Ли, исчезли и остальные кошмары.
Эти двое, присланные тайфу Сяо, стали для Лю Хуэя дороже чего бы то ни было в этом мире.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
