Это был человек, которого поначалу звали Цянь Е.
И тот самый человек, из-за которого Ду Инъюэ впервые в жизни разгневался так, что волосы у него встали дыбом.
Неважно, был ли это сон, Ду Инъюэ считал, что, возможно, это последний шанс, дарованный ему небесами.
— …Я всё время думал о том, что если встречу тебя, то как следует проучу. Шо Сюнь.
Тот человек медленно захлопал своими длинными ресницами, будто изумляясь услышанному.
Ду Инъюэ был в ярости. В самой настоящей ярости.
Его гнев был настолько велик, что ему стало безразлично, сон это или нет; он не мог успокоиться, не высказав всё этому человеку.
Впрочем, это было не столько наставление, сколько вымещение обиды, так что, пожалуй, сон подходил для этого даже лучше.
— …Послушай, я не собираюсь вмешиваться в твою развращённую и беспутную жизнь. Потому что это твоя жизнь. Проживай её так, как тебе заблагорассудится.
Одарённый деньгами, семейным положением, талантом и внешностью, он никогда не знал нужды и не боролся за пропитание. Не было в его жизни и семейной вражды или кровавых расправ. Перед ним расстилалось множество светлых путей. Это была завидная жизнь, полная противоположность судьбе Ду Инъюэ.
— Ты вырос в комфорте и покое, ни в чём не нуждаясь. Никогда в жизни не держал мотыги и не пахал землю, но с таким видом, будто всё на свете понимаешь, эгоистично считал всё это невыносимой скукой. Ты с азартом играл, словно с игрушками, жизнями тех, кто тяжело трудится в поле и кормится от земли, а когда тебе надоедало — выбрасывал их. Ты совершенно не думал о беспокоившемся о тебе младшем брате, о Юань Сюнь и остальных, и поступал лишь так, как тебе хотелось. Развлекался, как вздумается, и никогда не помышлял об ответственности. Но это неважно. Ведь таков был твой собственный выбор. По правде говоря, в глубине души я уже давно считаю тебя безнадёжным человеком, но злюсь я вовсе не из-за этого.
Мужчина перед ним молча взирал на пригвождённого Ду Инъюэ. …Всё же казалось, будто это сон.
Ду Инъюэ слегка приподнял голову и глубоко вдохнул.
— …Меня злит то, что ты предпочёл покончить с собой.
Подняв голову, он как раз встретился взглядом с этим очень высоким человеком.
— Ты хоть понимаешь, что именно ты отбросил? Знаешь ли ты, как сильно другие нуждались в той жизни, от которой ты без колебаний отказался? Как сильно её желали настоятель, люди, погибшие в деревне Сихуа, и я сам.
Ду Инъюэ закрыл глаза. Он вспомнил те десять лет — долгие или короткие — наполненные жизнями людей, которых он любил.
За эти десять лет дорогие ему люди исчезали один за другим, словно песок, утекающий сквозь пальцы в мгновение ока.
Утраченные жизни. Умершие люди. Как же неистово он желал вернуть их — он не пожалел бы никакой цены, если бы только мог возвратить к жизни тех, кого любил.
Плач, крики, удары головой о стену — но когда наступал последний, непоправимый миг угасания жизни, оставалось только плакать.
Сам он, не зная, когда умрёт, не ведал даже, наступит ли для него завтрашний день.
Те, кто принимал наступление «завтра» как должное, совершенно не осознавали, какое же это огромное счастье.
(Я не мог даже дать любимому человеку «обещание на завтра».)
Эти слова о счастье, которые любой мог легко произнести, вечно ускользали из рук Ду Инъюэ.
В его мыслях возник образ Сян Лин, которая, плача, обнимала его.
Сян Лин никогда не узнает, как же он был счастлив, когда понял, что она бросилась вслед за ним.
Кто-то нуждался в нём, кто-то хотел его спасти, кто-то желал, чтобы он жил, кто-то тосковал по нему.
— Если бы я не был пригвождён здесь, как же мне хотелось бы, чтобы меня просто забрали и унесли в далёкие края.
Как бы сильно он ни желал счастья любимому человеку, на самом деле он… (Вместе.)
Не то чтобы он не помышлял о том, чтобы провести вместе бесчисленные «завтра» в будущем.
(Но у меня уже не осталось времени.)
Времени, чтобы быть рядом с любимыми. Времени, чтобы исполнить обещания. Его больше не осталось ни капли.
Он знал, что пришёл час, когда ему придётся снова стать Ян Юэ.
Совсем скоро «Ду Инъюэ» превратится в пустую оболочку.
Он уже приготовился к смерти. Эти призрачные десять лет, которых изначально не должно было существовать. Дни, проведённые в избытке счастья. Поэтому под конец он хотел остаться верным себе и не оставлять сожалений… Но на деле же…
Его истинные чувства были таковы…
— Я… хочу жить. Хочу жить… Хочу жить. В любое время я думал лишь о том, чтобы прожить ещё хоть немного дольше. Пусть даже самую малость времени, но прожить дольше… И даже сейчас, когда я знаю, что моей жизни почти не осталось, я бы хотел, если это возможно, быть с ними ещё дольше и дольше. С Ян Юэ, Сян Лин, Сю Ли, со всеми… И в будущем тоже — я…
Он хотел жить. Хотел жить. Хотел провести с любимыми людьми ещё хоть немного времени.
С самых давних пор у Ду Инъюэ было лишь одно желание.
Сколько бы жизней он ни получил, перед самой смертью Ду Инъюэ всё равно молил бы об этом.
Молил бы о том, чтобы жить дальше.
Как бы тяжело ему ни приходилось, он никогда бы не стал искать смерти по собственной воле.
В «завтрашнем дне» сокрыто всё самое ценное.
Но этот человек…
— Всё это — то, чего я никак не могу получить, а ты так просто и полностью отбросил своё «будущее». Знаешь ли ты, каким беспомощным я себя чувствовал, какую боль терпел, как я был в ярости, до кровавой пелены перед глазами… И как сильно я жаждал получить ту жизнь, которую ты бросил, и то оставшееся время…
С давних пор, с четырёхлетнего возраста, это оставалось неизменным.
В этом мире самым жадным до жизни был, вне всяких сомнений, я сам.
— Поэтому ты приводишь меня в бешенство. И есть ещё кое-что.
Ду Инъюэ посмотрел на него — тот глядел в ответ понурым взором. Понимает ли этот человек?
— …Знаешь ли ты, как Сю Ли горевала, страдала и плакала после этого? Знаешь ли ты, что нанёс её душе рану, которая не заживёт до конца её дней? Да, Сю Ли никогда не забудет тебя до самой смерти. Каждый раз, когда она будет вспоминать, что это она убила тебя, она будет терзаться раскаянием, горько плакать и винить себя — как сейчас, так и впредь, до самого конца. Таково было твоё желание, верно? Поэтому ты и хотел, чтобы Сю Ли убила тебя? Ты доволен собой? Но я этого не позволю. В этом мире я больше всего ненавижу тебя за то, что ты заставил мою дорогую подругу страдать и плакать всю её жизнь.
Неужели ты думашь, что выбрать такую смерть, приносящую удовлетворение лишь тебе одному, — это благородно? Это до крайности нелепо.
Эти слова, которые никто никогда не осмеливался ему сказать, Ду Инъюэ высказал беспощадно и прямо в цель. Лишь потому, что Ду Инъюэ искреннее любого другого, не поддаваясь никаким сомнениям, ценил жизнь и Сю Ли, только он и мог произнести такое.
— Поэтому я тебя проучу. Мужчина, заставляющий любимую женщину плакать, — самый никчёмный человек. Да, я и сам постоянно заставляю других плакать, но если бы у меня было время, я бы непременно приложил все силы. И хотя я тоже никудышный мужчина, я всё же чуточку лучше тебя. Ты же — худший из худших, самый распоследний подлец!
Должно быть, он слишком разгневался: хотя это был лишь сон, на него накатил приступ удушающего головокружения.
— Единственный, кто по-настоящему мог бы исцелить раны в сердце Сю Ли, — это ты. Но тот ты, каким ты был тогда, совершенно для этого не годился. Даже если ты собираешься явиться в её сны, прошу, делай это лишь после того, как станешь хоть немного взрослее. Перестань думать только о себе, начни наконец думать о Сю Ли… Эх, будь у меня время, я бы обязательно выпил с тобой чаю и не спеша преподал бы тебе хороший урок…
В голове снова помутилось.
Ду Инъюэ думал, что те гладкие ладони снова ласково коснутся его щёк, но вместо этого собеседник погладил его по голове, словно хваля. Казалось, будто ему очень приглянулся этот диковинный зверёк и он решил его приласкать.
— …Это… послушай… я ведь не белка и не домовая мышь.
На этот раз Ду Инъюэ по-настоящему потерял сознание.
Он почувствовал, как деревянные гвозди, вбитые в его ладони, осторожно вытаскивают. Он упал на чью-то крепкую грудь, и его вынесли из круга. Ощущение было таким, словно в лёгкие разом хлынул свежий воздух или с тела убрали огромный тяжёлый камень, и Ду Инъюэ невольно закрыл глаза. Чьи-то длинные пальцы поправили его чёлку.
— …Я понял. Рано или поздно я обязательно выпью с тобой чаю. Ты мне и впрямь приглянулся.
Голос с магнетическими нотками улыбаясь прошептал это Ду Инъюэ на ухо.
Это были последние слова, которые услышал Ду Инъюэ, прежде чем окончательно лишиться чувств.
※※※※※
— …Юэ, Ду Инъюэ! Очнись, не умирай!
От пронзительного, похожего на вопль голоса и от того, что его тело трясли, Ду Инъюэ растерянно открыл глаза. А затем он глупо улыбнулся.
— …Странно… Лун Лянь… что с тобой? Почему ты одет так обычно?
— Ду Инъюэ!
От того, что тот обнял его изо всех сил, израненный Ду Инъюэ почувствовал, как из глаз посыпались искры.
— Ой, больно же, Лун Лянь! Пожалуйста, ослабь хватку.
— Да, прости.
Но из-за сильной боли рассудок Ду Инъюэ, напротив, прояснился.
— …Странно… неужели это всё наяву?..
Ду Инъюэ повёл ноющим телом. Он всё ещё находился в той пещере, где его держали в плену, но гвоздей в нём больше не было, да и в самом круге он больше не находился. Он сидел, прислонившись к каменной стене на некотором расстоянии от круга.
— Лун Лянь, это ты меня спас?
— …Нет, когда я сюда пришёл, ты уже сидел вот так, прислонившись к стене.
— А?
Сам он вряд ли смог бы их вытащить. Покопавшись в смутных воспоминаниях, он припомнил юношу с мягкими вьющимися волосами; ему казалось, что он почему-то разозлился и принялся вовсю читать тому наставления, что было совсем на него не похоже.
(…Это… неужели это и впрямь было наяву? Нет, быть не может…)
Меридианы на перерезанных ногах, пусть и не полностью, но начали заживать, и кровь, похоже, снова стала циркулировать. Тело верно исполнило обещание “хотя бы выглядеть как живой человек”. Неизвестно, насколько далеко зашло исцеление, но это, несомненно, было ниспослано небесами.
— Ду Инъюэ.
— А? Странно, что с тобой, Лун Лянь?
Лун Лянь стоял на коленях перед Ду Инъюэ… его лицо исказилось.
— …Я…
— Что случилось? А, хоть на первый взгляд эти раны и кажутся смертельными, на самом деле всё в порядке…
— Я, я… тогда… вино…
Ду Инъюэ тут же замолчал. Он сразу понял, о чём хочет сказать Лун Лянь. Это случилось тогда, когда их пленил Ча Цаосюнь, когда их окружили десятки головорезов из банды Убийц, и их схватили вместе с Сян Лин.
Лун Лянь заставил Ду Инъюэ выпить вина, высвободив Ян Юэ.
Лун Лянь низко опустил голову, и на его лице отразилось такое отчаяние, будто он вот-вот разрыдается.
— Я… твою жизнь…
— Лун Лянь.
Ду Инъюэ накрыл своей ладонью крепко сжатый кулак Лун Ляня и слегка улыбнулся.
— Ты ведь тогда спас меня. Разве не так?
— …Недостоин быть… другом…
— Ты мне очень дорог, Лун Лянь. Ты — мой бесценный и незаменимый друг. Ни сейчас, ни в будущем это никогда не изменится. Одного того, что ты решился прийти за мной в такое место, уже достаточно, чтобы покрыть любой долг, и даже с лихвой.
Глядя на Лун Ляня, который даже после этих слов продолжал хранить молчание, Ду Инъюэ растерялся.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
