Ли Шэнь, возможно, встретит того, кто сможет без тени сомнения взглянуть ему прямо в лицо, понять его, принять и даже изменить — и тогда в один прекрасный день его наглухо закрытый мир распахнётся.
Жанье было немного жаль, что она не увидит этого мгновения.
— Ли Шэнь, дам тебе один совет. Твоя привязанность к Шао Кэ-дажэню — это одно, но если в твоей жизни появится что-то иное, что тронет твоё сердце, ты ни в коем случае не должен притворяться, будто не замечаешь этого. Ты обязан крепко ухватиться за это и не отпускать. Ведь это нечто совершенно необходимое для твоей жизни.
Единственное, чего нельзя пропустить, — это звук чьих-то шагов, когда кто-то постучит в двери его одинокого мира.
Ли Шэнь внезапно бросил взгляд на Жанье. В его глазах читалось холодное неприятие ко всем без исключения, и Жанье не была исключением.
Жанье видела это одиночество и те дни, что Ли Шэнь провёл среди взрослых, которые с самого начала даже не пытались его понять. Единственным, кто любил Ли Шэня, понимал его и оберегал до сего дня, был Шао Кэ. Поэтому в мире Ли Шэня существовал лишь один Шао Кэ.
Именно поэтому Жанье молилась за Ли Шэня. Высокомерный юноша, не ведающий даже чувства тоски и презирающий как нечто никчёмное всё, что не касалось его единственного желания… Пусть когда-нибудь в будущем кто-нибудь силой взломает двери его мира, ворвётся внутрь, вытащит его наружу и покажет, что за порогом скрывается бесчисленное множество других дверей…
— Стань достойным мужчиной, Ли Шэнь. В конце концов, ты брат Шао Кэ-дажэня, а значит, у тебя есть к этому задатки… наверное.
И тогда Жанье заиграла на пипе.
II
После наступления Нового года Жанье и Ли Шэнь отправились в Гуйян, чтобы успеть на столичные экзамены хуэйши.
— …Просто ушам своим не верю.
Жанье сидела в мерно покачивающейся повозке с таким выражением лица, словно только что разжевала горькую полынь. И разумеется, дело было вовсе не в том, что Ли Шэнь, несмотря на своё ежедневное своенравие, умудрился занять первое место на провинциальных экзаменах чжоуши.
— Ты уволил всех слуг, которых я лично отобрала тебе в сопровождение. Что ты себе позволяешь?
— Хм, разумеется. Каждый из них меня просто бесил.
— Ты издеваешься? Я их выбирала из тысячи, это были лучшие кандидаты! Я с таким трудом разыскала их — редчайшие таланты уровня национального достояния, способные хоть как-то терпеть твоё невыносимое высокомерие в духе «во всей поднебесной лишь я один велик»! И теперь они все разбежались!
Какое там обучение — порой Ли Шэнь увольнял их в ту же секунду, как Жанье их приводила.
Неизвестно, что Ли Шэнь им наговорил, но все они возвращались в слезах. Жанье и сама сейчас была готова разрыдаться.
Стоило Ли Шэню столкнуться с кем-то, кроме Жанье, как он приходил в ярость, и его гнев обрушивался на всех вокруг. Жанье ничего не оставалось, кроме как самой взять на себя все заботы о нём. Ей было слишком жаль окружающих, чтобы бросить его.
— Да чем же ты вечно недоволен?! Каждый из них справился бы со своими обязанностями куда лучше меня.
— Как же ты надоела. И вообще, зачем ты это затеяла именно сейчас?
— Уф!
Жанье на мгновение лишилась дара речи. Она, конечно же, не могла сказать правду — что готовила почву для своего скорого ухода.
— …Да так. Ха-ха-ха. Ты же стал главой дома Хун, тебе предстоит новая жизнь в Гуйяне, вот я и подумала, что лишние руки не помешают.
— Не нужны они мне. И хватит этого твоего «ха-ха-ха».
— Да как же не нужны! Найми хоть кого-нибудь! И вообще, скажи на милость, как ты жил эти два года?!
За те два года, что Жанье отсутствовала, ей ни разу не приходилось разбираться с жалобами на Ли Шэня. И тем не менее, стоило ей вернуться и попытаться перепоручить заботу о нём кому-то другому, как он тут же впадал в бешенство.
— Ясно. Раз у тебя есть Шао Кэ-дажэнь и остальные, всё остальное тебе безразлично!
— Само собой. К тому же ты самая удобная.
— Ох, какой же ты эгоист! Раз ты и пальцем о палец не ударил, мне пришлось в одиночку возиться со всеми этими сборами в дорогу и переездом. Последние месяцы были просто невыносимыми… Апчхи!
Жанье вздрогнула и чихнула. Стояла середина зимы, едва наступил Новый год. Она слышала, что зимы в провинции Цзы суровее, чем в провинции Хун, но реальность превзошла все ожидания.
«Ох… В последнее время я и правда чувствую сильную усталость, видать, простудилась…»
Бесконечная череда дел наконец подошла к концу, и напряжение спало. Вероятно, накопившаяся усталость нахлынула разом. Стоило ей это осознать, как она почувствовала, что её начинает лихорадить. Болезнь рождается из ощущений…
Ли Шэнь что-то в неё бросил. Жанье посмотрела на этот предмет и на мгновение замолчала.
— …И почему именно веер? Если бы ты хотел проявить заботу, бросил бы грелку или плащ. Неужели ты решил прибегнуть к аллегории о летнем очаге и зимнем веере и так завуалированно намекнуть, что я — никчёмная пустышка?
— А ты догадлива. Бери его и отправляйся в Гуйян первой. Приведи поместье в порядок, чтобы там было уютно и тепло, и подготовь всё к моему приезду. И не вздумай заразить меня своей простудой.
— Ого… Ну ты и гад! И как только земля таких носит?
На словах она возмущалась, но её и саму беспокоило состояние поместья в Гуйяне, поэтому Жанье решила выехать раньше. Она хотела лично проверить всех слуг — кто они и какой у них нрав. А заодно и простуду подлечить в спокойной обстановке до приезда Ли Шэня. Действительно, меньше всего хотелось бы заразить его перед самыми экзаменами. Если бы это случилось, он бы потом всю жизнь давал повод для язвительных насмешек.
Но в то самое мгновение, когда она собралась встать, чтобы пересесть в следующую повозку, мир перед глазами внезапно переменился.
«А…? Что происходит?»
Ноги стали ватными, и колени подогнулись. Разум затянуло белой дымкой, в глазах поплыло и зарябило. Последнее, что она увидела, — это изумлённое лицо Ли Шэня, после чего тьма поглотила её.
На краю ускользающего сознания осталось лишь едва уловимое ощущение того, что Ли Шэнь подхватил её.
※※※※※※※※※※※※※※※
…Откуда-то издалека донеслись необычайно нежные звуки пипы.
«Это пипа Шао Кэ-дажэня…»
Под цветущими персиками и сливами кружились и опадали бесчисленные лепестки, подобные белому снегу.
С того самого дня, как она впервые увидела его, это место стало для неё особенным.
— …Ты ведь Байхэ Цзи, верно?
Перед Лилией, сжавшейся в комочек, появился юноша постарше.
Шао Кэ опустился на корточки перед Лилией, вытер её слёзы и нежно обнял её.
— Не плачь…
А затем Шао Кэ заиграл на пипе, утешая её.
Именно Шао Кэ подарил Лилии пипу и научил её играть.
— Потерпи немного, однажды я подарю тебе свободу.
Наступит день, когда я выпущу тебя из этой клетки дома Хун…
…Всё так и осталось. Юй Хуань-фужэнь скончалась, и Шао Кэ больше никогда не брал в руки пипу.
Всё, что осталось в руках Лилии, — это пипа, подаренная Шао Кэ, отголоски мелодии в памяти и, наконец, слова о расторжении помолвки.
Лилия разрыдалась.
«Как же это жестоко…»
Она вовсе не просила его об этом, ей не нужна была такая свобода.
«Ненавижу.»
Столь нежной и в то же время столь безжалостной мелодии пипы Лилия не слышала никогда в жизни.
Лилия проснулась в слезах. Сквозь пелену в глазах чужой тёмный потолок казался расплывчатым и искривлённым.
Она слышала звуки пипы. Однако эта леденящая душу мелодия вовсе не принадлежала Шао Кэ-дажэню.
Она повернула голову; последняя слезинка, застывшая в глазах, скатилась вниз. Ли Шэнь сидел там и играл на пипе.
Заметив, что она очнулась, Ли Шэнь перестал перебирать струны и, недовольно надув щёки, подпёр голову рукой.
— Проснулась? На этот раз твоя голова наконец-то соображает нормально?
— Ли Шэнь…? Где мы?
— В поместье Хун в Гуйяне. А мне и правда пора спать.
С недовольным видом Ли Шэнь широкими шагами ушёл неизвестно куда.
Лилия в недоумении приподнялась, чувствуя во всём теле сильную слабость и тяжесть. Нет, было по-настоящему тяжело. Ей показалось, будто на неё положили тяжёлый камень, но, взглянув на себя, она поняла: это был вовсе не камень, а ребёнок, который уснул, привалившись к ней. В руке он крепко сжимал свёрток с лекарством.
Лилия внимательно осмотрела ребёнка… это был незнакомый ей мальчик.
Она слегка встряхнула его. Мальчик проснулся, протирая глаза, и, увидев Лилию, тут же просиял.
— Ой, цзецзе, ты выздоровела? Ты несколько дней металась в жару и была без сознания.
— …Ты врач? Вряд ли, да?
Поскольку она сама растила Цзю Ланя, при виде ребёнка такого возраста в ней невольно просыпалась «Лилия».
— Угу, мне велели присматривать за тобой.
— Кто велел?
Мальчик словно внезапно опомнился и огляделся по сторонам. Убедившись, что в комнате они только вдвоём, он с облегчением прижал руку к груди. Затем, словно его натянутые нервы наконец расслабились, из его глаз градом покатились крупные слёзы. Лилия была поражена.
— Что… что случилось?
— Нет… я и сам толком не знаю… Ни с того ни с сего меня схватил тот человек, что играл на пипе, и запихнул в повозку. Сказал приглядывать за тобой, пока ты болеешь. А ещё пригрозил, что если я сбегу, он отдаст меня на съедение енотам и проклянёт до седьмого колена…
Лилии очень хотелось сделать вид, что она этого не слышала. Ли Шэнь… что же он натворил?
(Ой, что же это? Неужели после того, как я слегла, Ли Шэнь где-то украл этого ребёнка, запихнул в повозку и привёз сюда? Как же так! Это же чистое похищение!)
Мальчик плакал, утирая слёзы. Присмотревшись, Лилия заметила, что он очень красив.
— Он привёз меня в это поместье, велел надеть эти роскошные одежды… Я не знаю, что делать… Тут так огромно, я даже в уборную не знал, как дойти… Остальные люди ко мне добры… и кормят вкусно, и я не хочу, чтобы меня съели еноты…
Похоже, его рассказ становился всё более путаным. С серьёзным лицом ребёнок схватил Лилию за руку.
— Давай сбежим вместе! Тот человек точно работорговец. Нас с тобой точно продадут куда-нибудь за бесценок, за пару грошей. Ты, цзецзе, очень красивая, и как только выздоровеешь, он тебя обесчестит!
Лилия невольно рассмеялась.
(Назвать Хун Ли Шэня работорговцем… да ещё и твердить про «обесчещивание»… Из этого мальчика может вырасти выдающийся человек.)
— Сейчас не время смеяться! Цзецзе, ведь с тобой тоже поступили ужасно, верно? Ты во сне столько раз говорила тому человеку: «Ненавижу тебя»…
— А? Во сне?
— Да, ты металась и плакала, ругая того работорговца: «Ненавижу тебя», «Ну-ка играй на пипе, а не то не усну», «Какой жестокий», «Ты отвратителен», «Дурак»… И тому работорговцу ничего не оставалось, кроме как играть на пипе каждый раз, пока ты, цзецзе, не засыпала…
«Ой? Неужели он хороший человек?» — мальчик в недоумении склонил голову набок.
Лилия тут же густо покраснела. Как же так? Выходит, она приняла Ли Шэня за Шао Кэ и выплеснула на него всю свою обиду.
(Ох, неудивительно, что он был так недоволен. Но надо же, он и правда играл для меня на пипе… Ли Шэнь.)
Обычно он просто сказал бы: «Мне плевать», и ушёл.
Лилия снова посмотрела на мальчика перед собой.
— Послушай, как тебя зовут?
— А… м-меня зовут Цзян.
— А я — Лилия.
Теперь, когда её тайна была раскрыта, она больше не могла называть себя Жанье.
Лилия сложила ладони и низко поклонилась Цзяну.
— Прости, пожалуйста. Похоже, хозяин моего дома поступил с тобой крайне грубо и непозволительно.
— А? Хозяин… неужели ты, цзецзе, — фужэнь того страшного человека?!
Глаза Лилии округлились от удивления. А затем она расхохоталась, принимаясь колотить по подушке.
— Фужэнь?! Ты… ты сказал «фужэнь»…? Ха-ха-ха-ха, ой, живот болит от смеха! Ну и шуточка, это невозможно. Если бы это случилось, моя жизнь скатилась бы на самое дно, а-ха-ха-ха-ха!
Глядя на Лилию, которая покатывалась со смеху, Цзян невольно вспомнил того «страшного работорговца».
(Хотя тот человек…)
Пусть он и выглядел недовольным и воротил нос, но в повозке позволял цзецзе спать у него на коленях и всё время играл на пипе. Если знать, что они знакомы, то со стороны это казалось искренней заботой.
(…Но цзецзе говорила ему: «Ненавижу тебя»… Ой, неужели тот работорговец сделал что-то плохое, разозлил цзецзе, и она его бросила?..)
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
