Из-за редкостной, чистой красоты её называли Ландыш-цзюнь.
— Моё сокровище, ты непременно будешь счастливее всех.
Эта фраза была любимой присказкой её отца ещё с тех времён, когда она была совсем юной девушкой.
Поддерживая своё хрупкое, почти готовое сломаться тело, сидя на кровати, сегодня она, как и всегда, в одиночестве безучастно смотрела в окно. Из её прозрачных глаз виднелись заросли ландышей, беззвучно колышущихся на ветру.
Под порывами вечернего сумеречного ветра её немощное тело сотрясалось в лёгком кашле. Скоро должно было прийти время сыну навестить её — и стоило ей об этом подумать, как однообразный бесцветный воздух в комнате, подобно горе брошенных книг, застоявшийся и выпавший в осадок во времени, и впрямь начал меняться.
Вслед за этим её худой, заострившийся подбородок начал мелко дрожать.
И причиной тому был не только холодный вечерний ветер.
(Циньюань придёт…)
Хотя услышать это было невозможно, в ушах её будто раздался звук шагов сына, шаг за шагом приближающихся, словно сама смерть. Её белоснежное лицо стало синюшным, её бил озноб.
Как и её титул — няннян, на неё было возложено слишком многое, чего она не желала всем сердцем и что совсем не соответствовало её положению. И самым тяжёлым бременем был этот сын.
Едва войдя во дворец, она забеременела и вскоре родила этого второго тайцзы. Окружающие с самого его детства осыпали его похвалами гораздо больше, чем первого тайцзы: говорили, что, повзрослев, он наверняка станет мужчиной на зависть каждому — и умным, и статным. Однако всё это лишь усиливало давление на неё. Она не могла выносить яростную ревность и ненависть, которую питали к ней те женщины. Она боялась этой зависти, боялась коварных интриг, но больше всего на свете она боялась самого сына. Этот слишком умный и сообразительный ребёнок казался ей едва ли не иным существом.
(Циньюань в этом не виноват…)
Она отчаянно твердила это себе, стараясь полюбить ребёнка. Однако эти усилия лишь быстрее истощали её тонкие нервы.
Раздался негромкий стук, известивший о том, что шаги гостя замерли перед дверью.
Сама того не замечая, она изо всех сил сжала одеяло.
В открывшемся дверном проёме показалось холодное, красивое лицо сына. Несмотря на тонкие и нежные черты, в нём одновременно чувствовалось нечто острое и твёрдое, точно лезвие клинка. От него исходила опасная красота, подобная хождению по тонкому льду — красота, свойственная лишь юношам в пору их расцвета. Каждый раз при виде сына она вспоминала холодный, бесстрастный профиль мужа, с которым делила ложе лишь однажды.
— Как ваше самочувствие, Мухоу-дажэнь?
Циньюань сочувственно улыбнулся. Эта улыбка была подобна изысканному ледяному изваянию, на котором нет ни единой трещинки.
Из её белоснежного горла вырвался лишь слабый звук, но она не смогла произнести ни слова. Хоть она и пыталась хотя бы улыбнуться в ответ, но не была уверена, что у неё получилось. Циньюань, казалось, ничуть не придал этому значения. Как и всегда, он непринуждённо завёл разговор о повседневных делах, справился о её здоровье, а затем отдал слугам несколько распоряжений касательно управления Лигуном и откланялся.
И это был ежедневный ритуал, повторяющийся так же неизменно, как солнце встаёт на востоке и садится на западе.
— Добрый, внимательный и идеальный тайцзы.
Однако в глубине души она знала: чувства и нежность, которые проявлял сын — всё это было лишь притворством. Подобно тому как король ни капли не любил её, так не любил её и этот сын.
Но Циньюань был настолько умён, что провидел даже то, что мухоу давно всё поняла. И всё же он предпочёл промолчать, продолжая относиться к ней по-прежнему. Для него существование мухоу было совершенно несущественным, и ему было всё равно, догадалась она о его истинных мыслях или нет. Для Циньюаня, который ежедневно сражался с придворной знатью и няннян из Хоугуна, его вечно больная мухоу стояла на самом последнем месте. Любовь, искренность — всё это для него, вероятно, было лишь глупой и нелепой болтовнёй. Будучи сыном, он оберегал мухоу не из любви, а лишь выполняя минимальный долг.
…И всё же нельзя было винить его в этом. Просто порой Ландыш чувствовала, как её захлёстывает волна яростного гнева, подобная ливню. Она сама не понимала причины. Глупо было злиться из-за того, что сын не любит её, ведь она сама первая не смогла искренне полюбить его. Но всё же, кто в этом виноват?
— Моё сокровище, ты непременно будешь счастливее всех.
Она постоянно размышляла над этой фразой. Даже сегодня отец продолжал твердить: «Нет никого удачливее тебя». Она искренне не понимала: неужели это и есть счастье? Действительно ли я счастлива…
…Так летели годы, и снова настало время, когда цветут ландыши. Дни прихода весны.
Она заметила, что у двери кто-то робко заглядывает внутрь. Это был маленький ребёнок, не сын.
— …Ты кто?
— Меня зовут Лю Хуэй. Как… как ваше самочувствие, Эр-няннян?
Мальчик, чья речь была ещё не совсем чёткой, обладал милым личиком. В его чертах проскальзывало сходство с Лю-няннян. Однако та из-за своего характера казалась неприступной; когда-то её называли цветком Хоугуна, и она и впрямь была по-королевски гордой и красивой девушкой. Да, точно —
— …Рада встрече, Лю Хуэй-тайцзы. Я слышала, ваша мухоу недавно скончалась, это прискорбно.
Тайцзы опустил голову и, колеблясь, начал медленно приближаться к ней. Он шёл нерешительными шагами, будто готовый в любой момент отступить, если его прогонят. Заметив, что она ждёт его, он, словно не веря своим глазам, осторожно сделал последний, самый важный шаг. А затем нежно протянул цветок ландыша, который прятал за спиной.
Она удивилась, а затем впервые за долгое время искренне улыбнулась. Протянув бледные пальцы, она приняла ландыш.
— Спасибо, ты очень добрый и ласковый ребёнок… Какой чудесный подарок.
Маленький тайцзы удивлённо округлил глаза. Казалось, он не ожидал, что его подарок примут, и уж тем более не думал, что ему улыбнутся.
Маленький тайцзы робко опустил голову и сказал:
— …Ци… Циньюань Ван Сюн очень добрый, он всегда меня многому учит. Поэтому, хоть я и знал, что вам нездоровится, я всё равно хотел повидаться с вами, няннян…
— Циньюань?..
— Да, недавно он подарил мне мечи. Сказал, что их зовут Ганьцзян и Мосе. На самом деле это два меча, их подарил Фуван старшему брату Ван, а старший брат Ван подарил меч Мосе мне. Но мечи слишком тяжёлые, я пока не могу их поднять…
В глазах маленького тайцзы сиял свет простодушной чистоты, а Циньюань, о котором он говорил, казался ей совершенно незнакомым человеком.
Внезапно она почувствовала боль в груди и закашлялась. Маленький тайцзы испугался и замолчал.
— Ах, п-простите. Пожалуйста, отдыхайте, я… я пойду.
Он сделал движение, будто собираясь уйти, но остался стоять на месте, виновато опустив глаза.
— …Я… на самом деле я совсем не внимательный. Когда мухоу умерла, я не смог заплакать. И мне не было грустно. Я совсем не добрый и не хороший ребёнок.
«Этого нельзя было избежать», — подумала Ландыш. Ведь она слышала, что его родная мать каждый день избивала и истязала его.
— …Но почему-то мне кажется, что в сердце словно зияет дыра. Огромная чёрная дыра. Стоит мне вспомнить о мухоу, как я чувствую это. Хотя теперь меня больше не бьют. Но я всё равно думаю, что когда она была рядом, было лучше.
«Тебя всё же любили», — прошептала Ландыш в глубине души. Глядя на белоснежный ландыш в своих руках, она подумала, что этот ребёнок, должно быть, знал, что её называют Ландыш-цзюнь, и потому сорвал этот цветок для неё.
(Ты остаёшься объектом зависти до самого конца…)
Девушка, обладавшая юностью и красотой, полная уверенности и гордости, которая никогда не опускалась до уловок, чтобы привлечь внимание вана. Более того, она родила такого прямодушного и милого сына. В то время как Циньюань… Если бы она умерла, он, вероятно, и глазом бы не моргнул —
— Я… хоть и не могу плакать по мухоу, но если это будет Циньюань-ван сюн… и вы, няннян… думаю, я обязательно заплачу… Могу ли я навестить вас снова?..
…Если бы у неё был такой сын, как этот маленький тайцзы, возможно, всё сложилось бы иначе.
Она закрыла глаза и тихо покачала головой. Это был отрицательный ответ — и для тайцзы Лю Хуэй, и для неё самой.
— Нельзя. Тебе больше нельзя сюда приходить. Слушай внимательно: чтобы это было в последний раз, никогда больше не переступай порог этого лигуна.
Лицо маленького тайцзы внезапно исказилось. Но он всё равно изо всех сил старался выдавить улыбку. Это была мучительная улыбка, словно говорившая о том, как сильно он привык к отказам. Она отличалась от безупречной улыбки Циньюаня.
— Я… я понял. Я больше не приду. Эти цветы… спасибо, что приняли мои цветы. Пожалуйста, обязательно берегите своё здоровье…
Проводив взглядом спину маленького тайцзы, который, протирая глаза, нетвёрдой походкой уходил прочь, она посмотрела на ландыши в своих руках. Да, ему больше нельзя приходить. Потому что она уже предвидела, что вскоре с ней случится. Всё должно было закончиться. И она не хотела увлекать за собой на этот путь доброго маленького тайцзы.
Так закончился сезон ландышей, ушло лето, наступила осень. С каждой сменой времён года она получала ландыши, которые маленький тайцзы присылал с посыльными. И она всегда бережно хранила их.
Затем наступила ранняя зима —
— Судзуран-няннян, ваш отец замешан в мятеже. Мы должны взять вас под стражу.
Даже когда мужчины, ворвавшиеся в лигун с грубым топотом, стащили её с постели и бесцеремонно связали, она не проронила ни слова. Лишь кашляла, выглядя очень утомлённой.
Её бросили в темницу, обращались с ней как с поклажей, запихнув в повозку, и даже когда позже в провинции Ча на них напали наёмные убийцы, она по-прежнему молчала. Она даже не пыталась сопротивляться. Наконец, перед самой казнью, она увидела сына.
Сын тоже смотрел на неё.
Между ними не было никакого общения. Она и сын до самого конца не были похожи на мать и ребёнка, и ни одна из сторон не пыталась преодолеть разделявшую их пропасть. Она чувствовала лишь радость от того, что эта жизнь наконец подходит к концу. Жить больше не было нужды. И в этот момент она впервые почувствовала скорбь по сыну.
(Бедное моё дитя…)
Не любимый мухоу, лишённый защиты, он в одиночестве нёс на себе ледяные доспехи, не в силах никому доверять. Ему оставалось лишь сражаться там, где он был, прокладывая себе путь мечом. Такому сыну было всего тринадцать лет, но он уже умел холодно усмехаться, умел лгать, умел, подобно взрослым, носить фальшивую маску и притворно льстить с улыбкой.
В конце концов, раз его мухоу была такой, он и не мог стать иным ребёнком.
Несмотря на это, Циньюань до самого конца пытался защитить эту мухоу, которая никогда его не любила. Хотя мухоу не удостоила его и взглядом, для этого ребёнка, обладавшего столь высокой гордостью, это, возможно, было величайшей уступкой по отношению к немощной мухоу.
Если бы он не был её сыном, его жизнь наверняка сложилась бы иначе.
(Бедный Циньюань…)
Почему-то в этот момент перед её глазами предстало небо — серое, пасмурное, с которого хлопьями, подобными гусиному пуху, падал снег.
Она почувствовала удовлетворение. В самом конце она наконец обрела «счастье». Поэтому было неважно, что жизнь прекращается.
Только вот будущее Циньюаня неизбежно будет —
(Потому что этот ребёнок так похож на меня!)
…Она не молилась о том, чтобы сын был счастлив.
Потому что по сравнению с ней, так и не познавшей ничьей любви, Циньюань был любим хотя бы тем юным и милым маленьким тайцзы, а значит, он уже был счастливее её.
Она невольно вспомнила того маленького тайцзы; кружащийся вокруг него летящий снег напоминал цветы ландыша.
(Заплачет ли этот маленький тайцзы обо мне?)
Наступил сезон цветения ландышей — после того как промелькнула эта последняя мысль, её голова покатилась по земле.
Зацвели ландыши.
В тех воспоминаниях, что мог воскресить Циньюань, его мухоу при первой встрече предстала перед ним всхлипывающей.
— Почему же?.. Ведь я ничего не прошу…
Когда же это было? Слёзы капали на белоснежные мягкие руки; это зрелище было прекрасным, но очень одиноким. Она всегда плакала.
Он думал о том, что было бы хорошо чем-нибудь ей помочь, но когда он приближался, мухоу всегда смотрела на него с настороженностью. Каждый раз, видя её испуганный и отвергающий взгляд, ему приходилось отнимать руку, которой он собирался её коснуться. Именно тогда он понял, что в словах мухоу «ничего не прошу» нашлось место и для него самого.
Возможно, тогда ему было очень больно.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
