— Нет. Просто священные объекты в большинстве известных мест созданы семьёй Би, а тот, что на горе Баоцзиншань — особенная работа со своей историей. Неизвестно почему, но мастера семьи Би без исключения умирали вскоре после завершения драгоценного зеркала.
— Что ты сказал?
— Только семья Би знает подробный способ изготовления. Поскольку для создания требуется вложить душу, раз в двадцать лет выдающийся мастер семьи Би того времени должен принести себя в жертву. Самое удивительное, что семья Би никогда не отказывалась. Тот, кто видел драгоценное зеркало, созданное предшественником, оказывался одержим им. Говорят, что создатель зеркала встречает духа-покровителя искусств — Би Сянь.
Ли Ин тоже однажды видел драгоценное зеркало. Оно было поистине прекрасным, но на этом всё; он не желал ставить на кон свою жизнь ради него. Но для семьи Би всё обстояло иначе.
— Предыдущий глава семьи Би, кажется, говорил, что двадцать лет — это слишком мало.
— Глупо жертвовать молодой жизнью ради создания одного зеркала.
Цю Ин размял шею.
— Предыдущий глава семьи Би? Почему я совершенно его не помню?
— Это был опустившийся пьяница и повеса — в семье Би такое не редкость. Он прославился тем, что не обладал ни малейшим талантом, и титул главы носил лишь формально. Его внесли в родословную только за заслуги в создании драгоценного зеркала, при жизни он пост главы не занимал. Единственным произведением, оставшимся после него, был тот самый священный объект на горе Баоцзиншань.
— Как мог человек без всякого таланта создать столь великолепное зеркало?
— Это одна из семи знаменитых загадок семьи Би. Почему предшественник создал эту вещь, сейчас никому не ясно. Неизвестно и то, встречал ли он на самом деле Би Сянь, но меня беспокоят слова, которые он оставил перед тем, как отлить зеркало.
Поскольку он не обладал никакими способностями и всегда был посмешищем для сородичей, Ли Ин, найдя в нём нечто общее с собой, когда-то наводил о нём справки.
Раз в двадцать лет — это слишком мало, но ничего не поделаешь, таков договор. Я хочу сделать хоть что-то, чего хватит вплоть до поколения моих внуков. Разговоры о том, что умирают от одержимости зеркалом — сущая глупость. Позвольте это сделать мне.
То, что он, никогда не совершавший ничего стоящего и не имевший ни малейшего желания творить, внезапно решил создать драгоценное зеркало, по сей день остаётся загадкой.
Однажды он внезапно исчез и спустя время вернулся, неся зеркало. Он не сказал, где был, не поведал, как его создал, и умер.
Это было его первое и последнее творение — драгоценное зеркало, которое семья Би признала величайшим шедевром всех времён.
Оно стало совершенно особенным зеркалом.
— Как я уже говорил, обычно подношение обновляют каждые двадцать лет, но на этот раз прошло уже сто.
Неизвестно, сколько лет было предшественнику в то время, но создателей священных объектов заносят в списки небожителей, а не в списки усопших, поэтому даты их рождения и смерти стираются. Изучив немногие сохранившиеся записи, Ли Ин предположил, что тот был ещё очень молод.
Погибнуть при создании зеркала не ради искусства, а лишь для того, чтобы его потомки могли жить — это был поистине странный глава семьи.
— Однако теперь, когда зеркало разбито, нужно создать новое.
Лю Хуэй и Цю Ин побледнели, гадая, неужели…
— Гэ Ли-гунян…
Лю Хуэй вспомнил, что уже объявил двору о назначении Гэ Ли мастером по отливке новой монеты. Тогда —
Ли Ин закрыл глаза, осознав, что он и впрямь был немного подавлен, как и говорил Лю Хуэй.
Тот, кто берётся за создание зеркала, обречён на смерть. Неужели это действительно неизбежно?
— У этой женщины есть муж и ребёнок, верно?
— Тогда можно просто не создавать эту вещь.
— Что случилось после того, как зеркало разбилось? Если бы Лань Лунляня не было рядом, чем бы всё закончилось…
Мощное землетрясение, будто дракон собрался пробудиться.
Поэтому семья Би раз в двадцать лет создаёт зеркало, рискуя жизнью, и передаёт его в святилище под охрану семей Лань и Пяо.
Таков древний договор, заключённый с ваном Цан Сюанем.
Ли Ин пристально посмотрел на бледного Лю Хуэя. Этот мужчина всегда так переживал за других.
Это напомнило ему о Хун Сюули.
— Это не твоя вина, а семьи Пяо. Ты же видел мою тётю Пяо Люхуа на горе Баоцзиншань.
Лю Хуэй пристыженно поднял голову.
— Я понял, зеркало необходимо было уничтожить.
Хун Сюули наверняка похитила тётя.
Значит, зеркало разбил кто-то, кто хотел защитить Хун Сюули.
Нельзя его винить. Изначально за охрану священного объекта в святилище отвечали семьи Лань и Пяо. По какой бы причине они ни провалились, это вина семей Лань и Пяо, и нельзя перекладывать ответственность на других.
Поэтому пришлось просить семью Би создать новое зеркало. Гэ Ли, ответственная за эту работу, вероятно, умрёт, когда закончит его.
Перед тем как покинуть город, Гэ Ли навестила Ли Ина. Она осыпала его потоком жалоб, но так и не сказала — я не буду этого делать.
Раз это работа семьи Би, я взялась за неё. Подобно тому как ван должен исполнять свой долг, семья Би должна исполнять свой. По древнему уговору, если священный объект разрушен, его нужно воссоздать, ничего не поделаешь. В этом роль восьми цветных семей. Однако и семье Пяо следует должным образом исполнять свои обязанности.
Роль восьми цветных семей. Им дарованы все права в обмен на соблюдение древнего договора.
Но Би Гэли не умрёт мгновенно, время ещё есть.
Всё ещё оставалось время, купленное ценой жизни предшественника из семьи Би.
…Ли Ин стиснул зубы.
Семье Пяо тоже следует исполнять свой долг.
Его отец, будучи главой семьи, не имел ни малейшего желания заниматься делами, а тётя Люхуа —
…Глядя на Ли Цзянью, можно было понять истинное лицо того человека.
Возможно, из-за долгой и сильной привязанности к отцу всё стало так. Раньше, кажется, было иначе, но теперь она жила лишь ради одной цели. Даже если зеркало разбито и Би Гэли должна умереть, она наверняка лишь спросит — ну и что с того.
Она использовала это зеркало лишь ради встречи с Хун Сюули.
В семье Пяо не осталось никого, для кого договор семьи Пяо был бы превыше всего. Больше никто не станет исполнять долг ради чести семьи Пяо.
Приняв назначение на пост Сяньдун Линцзюнь, ты стал представителем семьи Пяо при дворе. Оставаться в неведении недопустимо. Ты должен осознавать долг перед семьёй Пяо и ответственность Сяньдун Линцзюнь, и поступать так, чтобы не опозорить это имя и чин! Пойми, насколько важна эта должность, входящая в совет министров, и её положение. Думай и суди своей головой, действуй с решимостью нести полную ответственность за свои поступки!
…Он даже не задумывался об этом.
Выйдя из этого замкнутого клана, дело было не в наличии сверхспособностей, а в том, что он сам не представлял собой ничего, кроме принадлежности к семье Пяо. Вот почему Би Гэли кричала в лицо именно Ли Ину, а не Юйю или кому-то другому.
Он осознал, что именно он подтолкнул Би Гэли к смерти.
Такова была цена безразличия, цена семьи Пяо.
— Ли Ин…
Ли Ин невольно поднял голову; вид вана был исполнен печали.
— Я… ничего не знал. Ни о том, что семья Би раз в двадцать лет переделывает зеркало, ни о том, что мастер умирает после завершения работы.
— Это не твоя вина. Семья Лань, вероятно, тоже не знала. Семья Лань отвечает за охрану святилища на реке Цзюцайцзян и священного объекта внутри него. Им незачем знать, как оно создаётся. Не так ли?
Но Лю Хуэй думал иначе. Если бы он знал хоть немного, то, возможно, смог бы уберечь драгоценное зеркало от разрушения.
— Раз можно было не знать, об этом и не говорили. Даже если бы сказали, другие не смогли бы помочь — каждый просто исполняет свою роль.
Лю Хуэй осознал, что семьи слишком разобщены, и существует слишком много тайн. Крупицы информации доходят лишь со временем, поэтому никогда не удаётся увидеть картину целиком.
…Так же было и при дворе.
Если бы это был Цзян Ю.
Что бы он подумал? Как бы рассудил? К какому выводу пришёл?
Что угодно, лишь бы поговорить с ним. Пусть отругает, пусть скажет что угодно. Нет, даже если он промолчит. Просто увидеть Цзян Ю — этого было бы достаточно.
Ли Ин посмотрел на вана, допил воду и встал.
— Нужно продолжать.
Слова Би Гэли всё ещё отдавались эхом в сердце Ли Ина.
Когда Ли Ин узнал, что бому сделала с Ли Цзянью — и что это уже не в первый раз, — в его сердце тоже поднялось небольшое волнение.
Тщательно выбрав вана в качестве посредника, она сразила его верного соратника Ли Цзянью.
Именно поэтому Ли Ин впервые пошёл против воли бому и поступил по своему усмотрению.
Он считал, что её поступки ошибочны.
Если Ли Цзянью как чиновник совершил ошибку, это должен решать императорский двор. Подобная самовольная манипуляция его разумом, приведшая к его отставке, была непростительна ни при каких обстоятельствах.
Непростительно и то, что таким позорным способом она растоптала человека, которого ван и Хун Сюули отчаянно пытались защитить. Нельзя больше позволять вану являть подобное выражение лица.
Сила семьи Пяо не должна использоваться для подобных целей.
Ли Ин впервые ощутил беспокойство, принимая решение самостоятельно, ни на кого не опираясь.
Сам того не желая, Ли Ин задумался о тревоге, которую должен чувствовать ван перед каждым своим действием.
Две рисовые амадины с шумом летали туда-сюда.
Цзянью шаг за шагом пересекал подвесной мост; это требовало огромных физических усилий.
— Почему я должен это делать?
— Делай свои дела сам. Я уже нашёл для тебя подвесной мост и ограничил количество падающих камней, — тихо ответила рисовая амадина Ли Ин. Юйю-дажэнь, мастер утешения, так и не появился с самого начала. Тот, кто едва не погиб, говоря голосом белой рисовой амадины вместо Юйю-дажэнь, был…
— Вперёд! Вперёд, Цзянью! Сейчас тяжело, правда? Каково это — рыть туннель?
Если бы он не предстал в милом облике белой рисовой амадины, то ему бы наверняка свернули шею.
— Замолчи, Цю Ин! Не пой! Не разговаривай! Не подбадривай меня! Просто лети молча!
Проблема заключалась в том, что хотя с Ли Ином можно было вести диалог, с Цю Ин связь была односторонней. Накопившееся до предела негодование заставило его с силой ударить по подвесному мосту.
— Я обязательно выберусь и задам тебе трёпку!
В это время в реальности Ли Ин сказал Цю Ин: — Он становится всё более решительным, продолжай подначивать его, используя метод провокации. — Цзянью всё ещё оставался в неведении, словно запертый в тёмном барабане.
— В наших воспоминаниях есть и сладость, и кислинка, а в горечи таится мёд…
— Наша первая встреча произошла, когда ты совсем заблудился…
— Из-за всяких невзгод возненавидеть женщин — это так печально…
Так он напевал песню, которую совсем не хотелось слушать.
(Почему это песня? И почему она так раздражающе хороша?)
Рисовая амадина Цю Ин перестала петь.
— Эй, Цзянью, ван-шан всё время ждёт тебя.
Цзянью невольно замер.
— Получив ирис, я был по-настоящему счастлив, Цзянью.
Он и не думал, что услышит слово «счастье» из уст Цю Ин.
Рисовая амадина Цю Ин, словно зная, о чём он думает, пробормотала со вздохом:
— Я счастлив. Какие бы глупости или ошибки я ни совершил, как бы ни падал духом, сейчас это уже неважно. Я бы не хотел возвращаться в те времена, когда у меня ещё не было ириса.
…До того, как получил ирис?
Два года, проведённые вместе с Цю Ин и ваном.
— Мы втроём проводили вместе больше времени, чем с мисс Сюли, Цзянью. Пока Сю Ли и Цзинь Лань были в провинции Ча, мы втроём были неразлучны с утра до ночи. Иногда мы тайно выбирались развлечься за город, иногда выпивали под луной, напиваясь втроём до самого рассвета.
Цзянью тоже вспомнил те события, которые казались не такими уж далёкими. Товарищи, с которыми он совершал одну глупость за другой и с которыми можно было запросто делать эти безумства, — на ум приходили только ван и Цю Ин.
— Это действительно я, — Цю Ин горько усмехнулся.
— Честно говоря, если не считать друзей детства, я впервые проводил так много времени с кем-то другим, будь то поверхностное или глубокое знакомство. Когда тайфу Сяо назначил нас двоих приближёнными вана, я думал, что наше совместное времяпрепровождение — само собой разумеющееся, хотя мы и не были особенно близки.
Так оно и было. Тем, кто неизменно тянул их обоих за собой, всегда был ван.
К тому времени, как они это осознали, их пребывание втроём стало чем-то естественным.
— Удивительно, но у меня никогда не было таких дней, когда можно было бы вот так беззаботно смеяться с другими людьми.
— У меня тоже…
— Человека, который ставил бы свои дела на последнее место, добровольно отступал на второй план и преданно ждал бы нас, больше нигде не найти.
В адрес Цю Ин и Цзянью, которые всегда ставили интересы семей Хун и Лань превыше всего, не было сказано ни единого упрёка.
Глядя на этих двоих, принявших ирисы с сомнениями в душе, он всё время ждал нашего ответа.
— Цзянью, для такого противоречивого человека, как я, больше никто не стал бы считать меня столь необходимым, как он. Я не знаю никого другого, кроме него, кто принял бы меня обратно, когда у меня ничего не осталось.
Даже когда ничего нет, считать себя необходимым.
Верить в себя до самого конца.
Поэтому то место было настолько приятным, что от радости забываешь о возвращении.
Сейчас в руках Цзянью не было ириса.
Рисовая амадина Ли Ин больше не говорила, а лишь тихо чирикала. Подвесной мост постепенно исчезал, время подходило к концу.
Посмотрев в сторону птичьего клюва, он увидел, что неведомо когда расцвёл одинокий ирис.
Цзянью подошёл ближе и без колебаний сорвал этот цветок.
— Я тоже никогда не думал о том, чтобы вернуться во времена, когда у меня не было ириса, Цю Ин.
Даже если я осознал свои ошибки лишь задним числом, те дни не были фальшивыми.
— Тогда я был по-настоящему счастлив. Поэтому я обязательно должен искренне поговорить с ним.
Что бы ни случилось в итоге.
Я хочу ещё раз поговорить по душам.
— Я не хочу, чтобы ван погиб.
В ушах всё ещё звучали последние слова Цю Ин, подобные вздоху.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
