В густой тьме что-то постоянно таилось в углу.
Она заметила это, когда после очередной неудачной попытки побега её насильно вернули назад. Когда её снова беспомощно подвергали промывке мозгов, она вдруг осознала: там, в тёмном углу, куда не проникал свет, притаилось нечто.
С тех пор оно неотступно следовало за Чжу Цуй, терпеливо выжидая в тени, словно слившись с мраком. Когда Чжу Цуй пыталась бежать, оно следовало за ней как тень, сохраняя дистанцию, но никогда не отдаляясь, пристально наблюдая. Хотя здесь не было ни кандалов, ни железных решёток, это было самое ужасное место, где Чжу Цуй когда-либо доводилось бывать. Но даже оказавшись здесь, она в конце концов заметила его — скрытое в темноте. Даже если взору являлась лишь мгла, она почему-то чувствовала, что оно там.
(«…Ах, но если бы хоть раз…»)
Только когда пришла Лю Хуа, она смогла забыть о его существовании.
Та, кто излучала ослепительную святость и величие, чей взгляд был полон ледяного холода, и кто ни разу не пожелал навестить Чжу Цуй.
…Неужели это и вправду лишь пустые мечты?
Огненная субстанция, введённая Лю Хуа, больше не бушевала внутри, а медленно плавила её изнутри. Начиная с кончиков пальцев, «Чжу Цуй» превращалась в жидкость.
И это, возможно, был лишь один из тысяч кошмаров, пережитых в этой темнице.
(«Муцинь-дажэнь»…)
Плакала ли она? Или нет? Чжу Цуй не могла понять.
Слова, которые она, собрав всё мужество, высказала Лю Хуа-дажэнь, ни капли не тронули ту.
Не страшно остаться одной. Не беда, если никто не считает тебя самой важной. Но… почему эти мысли не покидают разум? Ради какой веры она терпела все эти истязания и муки одиночества?
Она уже не помнила, ради чего на самом деле вернулась сюда.
(Уже…)
В этот миг то существо, что терпеливо ждало, пока Чжу Цуй ослабнет, наконец зашевелилось.
Она знала: то, что раньше подглядывало из угла, теперь медленно и бесшумно приближается. Оно подошло к Чжу Цуй и коснулось краёв её плавящегося «я». Оно разрывало её на куски и жадно заглатывало.
Оно кусок за куском пожирало растекающуюся Чжу Цуй, начиная с самых краёв.
По щекам Чжу Цуй — если они ещё существовали — потекли слёзы. Ей хотелось зарыдать, но, вероятно, она не могла даже этого. У неё больше не осталось сил. Ничего не осталось.
У Чжу Цуй теперь не было ничего.
Чжу Цуй на самом деле знала, что это за существо, которое следовало за ней по пятам неизвестно с каких пор. Но она притворялась, что не знает. Потому что не могла признать. Не хотела признавать.
Она понимала, что никогда не была сильной. Но и не была такой уж слабой. Ей хотелось в это верить.
То, что появилось неведомо когда и затаилось рядом с Чжу Цуй, следуя за ней во тьме как тень.
— Это отчаяние.
Она не хотела признавать, что где-то в глубине души всё ещё трусливо сжималась, думая: «Всё-таки это невозможно». Она вернулась с мыслью, что ради таких важных людей, как Шао Кэ-дажэнь, мисс Сюли и Его Величество, она сможет бесстрашно сражаться даже в одиночку.
Она не хотела признавать себя такой — неспособной стойко бороться ради тех, кого любит и кто ей дорог.
Она думала, что такой решимости хватит, чтобы изменить Лю Хуа-дажэнь — и даже весь род Пяо. Но то, что Лю Хуа-дажэнь проигнорировала её, бросила в темницу и ни разу не пришла повидаться, было, пожалуй, вполне ожидаемо.
(«Почему же моё сердце такое слабое?»)
Почему мисс Сюли, Шао Кэ-дажэнь и фужэнь совсем другие? Почему она никак не может отбросить слабость в своём сердце?
Чжу Цуй всегда сдавалась в решающий момент. Как и сейчас.
«Отчаяние» наконец настигло её, разрывая и пожирая. Цунь за цунем её «я» исчезало. Когда оно будет съедено целиком, «Чжу Цуй» перестанет существовать. То «сердце», что дали ей фужэнь и Шао Кэ-дажэнь, то «я», которое она клялась защищать до последнего, теперь было не найти. Даже если тело останется жить, она лишь навечно застынет здесь вместе с «отчаянием».
Чжу Цуй не оставалось ничего другого, кроме как чувствовать всё это, обливаясь слезами.
Каким бы промывкам мозгов её ни подвергали, она могла сопротивляться. Даже в темнице она совершала бесчисленные побеги.
Но теперь Чжу Цуй пожирало не что иное, как её собственное отчаяние.
— Бедная Чжу Цуй. Маленькая «Чжу Цуй», которая сбежала отсюда и в страхе защищала свою жизнь, в итоге оказалась никому не нужна, кроме самой себя. Стань снова марионеткой. Так будет легче. Ты больше не будешь страдать от чувств. Бессилие, отчаяние, печаль, одиночество — и эта безмолвная тишина.
Внезапно отчаяние коснулось последнего крошечного осколка, что ещё оставался.
Ресницы Чжу Цуй дрогнули, и скатилась последняя слеза.
После побега она изо всех сил заводила пружину своей души. Шао Кэ-дажэнь, фужэнь, мисс Сюли и Его Величество время от времени помогали ей заводить её. Поскольку в ней ещё жила вера в жизнь, она, даже будучи одна, отчаянно закручивала её до упора.
Но теперь…
Дзынь — пружина издала последний звук.
— А ведь я всегда был здесь ради тебя.
…В последний миг Чжу Цуй почувствовала, как тёплый южный ветер, пришедший неведомо откуда, нежно коснулся её щеки.
Порыв холодного ветра донёс до Цю Ин странный запах гнили. Почувствовав холод, Цю Ин открыл глаза. Какое-то время он не мог вспомнить, как потерял сознание.
— Хм…?
Хотя здесь было сумрачно, но не совсем темно; зрение было затуманено, но казалось, где-то есть источник света. Цю Ин, обладавший хорошим ночным зрением, подождал немного, пока глаза привыкнут, чтобы осмотреться. Этот мрак, отливающий бледно-голубым, напомнил Цю Ин предрассветное небо.
Пока глаза привыкали к темноте, Цю Ин быстро проверил, всё ли с ним в порядке. Ран не было. В то же время он вспомнил ту загадочную красавицу, что дала ему красный зонт, а затем — как он куда-то провалился.
— На земле тогда точно не было ни колодцев, ни ям… Что это ещё за «короткий путь» такой…
Он убедился, что меч на месте. Случайно коснувшись «Ганьцзяна», он вздрогнул. Клинок был едва ощутимо тёплым и, казалось, испускал во тьме слабое сияние. Было очевидно, что он изменился с тех пор, как Цю Ин встретил ту жрицу. Да — словно меч, до этого пребывавший в спячке, теперь слегка приоткрыл веки.
Слова жрицы снова зазвучали в голове.
— Скорее освободи ту девушку…
«Пробудись лишь для этого удара», — так сказала та жрица, обращаясь к «Ганьцзяну».
Цю Ин нахмурился и грубо оттолкнул рукоять «Ганьцзяна».
Освободить?
— Не смешите меня. Я пришёл сюда вовсе не ради этого.
Он потянулся к вееру за пазухой, и до него донёсся знакомый аромат белого сандала.
Даже среди придворных дам, отобранных из дочерей знатных семей, отличавшихся красотой и строгим воспитанием, Чжу Цуй была выдающейся. Эти женщины должны были жить в достатке и не знать печалей, но только она всегда смотрела куда-то вдаль.
Он лишь однажды, при первой встрече, видел её комнату, и до сих пор отчётливо её помнил. Там стоял лишь необходимый минимум мебели для придворной дамы, и не было ни единого предмета роскоши. Даже в простой вазе красовалась всего одна ветка белой камелии. Он подумал, что камелию она, должно быть, срезала и поставила сама.
Это нельзя было назвать просто скромностью; скорее казалось, будто она не могла простить себе даже украшение в виде одного цветка.
Похоже, она была такой во всём. Полная противоположность его невестке, которая всегда улыбалась ярко, словно солнце… Возможно, именно поэтому он и начал обращать на неё внимание.
Ему казалось, что она в любой момент может, подобно сбросившей оболочку цикаде, покинуть эти пустые покои и, словно дуновение чистого ветра, внезапно исчезнуть в никуда. Когда они встретились вновь после государственных экзаменов, она ни капли не изменилась. Стоило лишь проявить внимательность, как становилось заметно, что она часто покидает Хоугун. Глубокой ночью она в одиночестве уходила во тьму, а порой внезапно писала прошение об отставке. И когда Цю Ин увидел, как она стоит перед хайтаном, но не любуется цветами, а отрешённо вглядывается в короткий меч, он не на шутку встревожился.
Сам того не замечая, он осознал: в её взгляде, устремлённом вдаль, не было любви.
Она выглядела так, будто хотела остаться здесь, но не должна была. И, возможно, лишь потому, что она не нашла места, куда хотела бы отправиться или где должна была быть, она жила затворницей в Хоугун. Словно та одинокая ветка белой камелии при их первой встрече, она робко стояла в углу роскошных покоев.
И только в те несколько месяцев, когда Сю Ли была Гуйфэй, она, словно преобразившись, стала необычайно жизнерадостной. После ухода Сю Ли, в роли главной Нюйгуань короля, её лицо стало выглядеть гораздо светлее, чем прежде.
Из-за намёков семьи Пяо она в конце концов не смогла больше оставаться в Хоугун и бесследно исчезла.
— Ты вырос в счастье, — с улыбкой сказала она при первой встрече и добавила: — Потому что у меня нет ничего.
— Счастье пугает. Потому что никто никогда не говорил мне, что я могу быть счастливой. Сейчас я тоже не нахожу себе места. Могу ли «я» обладать таким счастьем — любить кого-то?.. Если это сон, то, когда я проснусь, я точно не смогу жить дальше.
В то время Цю Ин, выросший в счастье и не знавший иных горестей, кроме безответной любви, совершенно не мог понять этих слов.
Но теперь он понимал, что она хотела сказать:
«…Я хочу быть счастливой».
Цю Ин горько усмехнулся. Он раз за разом совершал ошибки, притворяясь неосведомлённым, и в итоге проделал долгий путь.
«Она, должно быть, разочарована, что пришёл не Шао Кэ-дажэнь… Но это неважно. Теперь мне уже не будет больно».
— Я пришёл за вами, Чжу Цуй-дажэнь.
Он знал, что, хотя внешне она казалась сильной, на самом деле она была хрупкой и не любила оставаться одна. Сю Ли-дажэнь казалась очень эмоциональной, но на деле была весьма рассудительной, Чжу Цуй же была полной её противоположностью — стоило оставить её одну, как могли начаться неприятности. Несмотря на то, что она была старше, она часто казалась более по-детски наивной, чем Цю Ин. Сколько бы раз она ни отступала, она всё равно с трепетом оглядывалась и шла вперёд.
— Я опоздал, простите. …Возвращайтесь со мной.
Если бы эта женщина с печальным взглядом спросила его: «Куда возвращаться?», у него уже был готов ответ.
…В этот момент веер Чжу Цуй издал треск, похожий на разряд статического электричества.
Похожие на искры частицы с треском разлетелись в полумраке. Он вспомнил слова жрицы.
— У того мужчины, что был до тебя, были лишь «любовь» и «стойкость». По сравнению с ним, у тебя есть любовь, могущественная удача семьи Лань, сокрытый в сердце путеводный знак, оптимистичная отвага верить мне, а также друг, владеющий «Мосе», что вторит «Ганьцзяну».
Сокрытый в сердце путеводный знак… У его сердца лежал её веер.
Окинув взглядом окрестности глазами, уже привыкшими к темноте, он обнаружил, что это место, хоть и походило на пещеру, было создано не природой, а руками человека. Хотя в воздухе витал запах гнили, он не застаивался — время от времени проносилось лёгкое дуновение ветра. Если прислушаться, можно было уловить едва слышный шум воды и звуки, напоминающие падение капель дождя на землю. К тому же воздух, веявший из глубины, был необычайно холодным. Весьма вероятно, что это место соединялось со сталактитовой пещерой.
Повернув голову, он увидел неподалёку знакомый красный зонт. Подойдя, чтобы поднять его, он заметил у противоположной скалистой стены человеческий скелет, небрежно прислонённый к камню. Казалось, человек просто прилёг отдохнуть от усталости и так и умер. Похоже, он оказался в месте, где люди сбиваются с пути и погибают. Он негромко напел отрывок из погребальной песни Ланьчжоу.
«…Однако, если здесь есть выход к сталактитовой пещере, разве не должно быть ещё холоднее?»
Всё потому, что с того момента, как Цю Ин подобрал красный зонт, вокруг него закружился поток тёплого ветра.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
