Увидев разочарованный и подавленный вид Лю Хуэя, тот человек невольно улыбнулся. Должно быть, он редко улыбался в обычной жизни, потому что эта улыбка выглядела совсем неестественно, но в ней, как и в его ладони, крепко сжимавшей руку Лю Хуэя, чувствовалось искреннее тепло.
— …Но я не исчезну так, как твои мать-хуанхоу и старший брат. Когда-нибудь я ещё вернусь в этот город, пусть и спустя долгое время, и я не знаю, правильно это будет или нет. Иногда мне даже кажется, что лучше бы меня и вовсе не было на этом свете… Однако я, как и ты, не могу отсечь часть самого себя, ведь тогда я перестану быть собой… Сейчас я всё ещё не в силах, не в силах этого сделать.
Лю Хуэй изо всех сил навострил уши, хоть и не понимал и половины смысла его слов. Тем не менее, Лю Хуэй смутно осознал, что причина, по которой он сам не может покинуть этот город, и причина, по которой тот человек непременно должен уйти отсюда, в самой своей глубине были схожи. И потому он понял, что не сможет его остановить.
— Ты… ты уже скоро уходишь?
— Да. До рассвета.
Видя, как Лю Хуэй поник головой, тот человек в знак утешения крепче сжал его руку.
— Но до тех пор я побуду с тобой, хорошо? Если ты этого хочешь.
Лицо Лю Хуэя озарилось улыбкой, и собеседник улыбнулся ему в ответ. Хотя по нему всё ещё казалось, будто он позабыл, как это делается.
— Чем же нам тогда заняться? Хочешь снова поиграть в мяч или в кости? Или порисовать? А, знаю, давай я научу тебя считать дальше сотни…
— Поиграй на цине.
Лю Хуэй ответил не раздумывая. Он повернул голову, разыскивая стол для циня и тот самый «цинь среди циней», который видел недавно. Однако Ван Цзи резким, почти неестественным движением заставил Лю Хуэя отвернуться. В то мгновение Лю Хуэй всё же успел заметить краем глаза другой конец галереи. Там, казалось, были разбросаны части человеческих тел. В отблесках огня колыхались тёмные тени. И на чистейший снег, и на ту дверь — повсюду было густо забрызгано чем-то чёрным.
Сундук с воспоминаниями, который Лю Хуэй запечатал в глубине души, снова приоткрылся.
Зимний пруд. Крики боли. Плывущие по воде чёрные женские волосы, колышущиеся словно живые существа. Знакомое платье матери. Бледные, распухшие руки и ноги; она превратилась в куклу, брошенную на поверхность воды, недвижную и тихую.
Это было тело матери…
— Забудь об этом, — прошептал Ван Цзи, обнимая Лю Хуэя. Вскоре он заговорил снова, повторяя раз за разом: — Пожалуйста, забудь об этом, забудь всё, что было нынешней ночью. Это всего лишь сон.
Услышав эту искреннюю мольбу, Лю Хуэй смог лишь кивнуть.
Словно выбелив всё в своей голове, он уставился на того человека невидящим взглядом. Лю Хуэй позволил всему, что видел, погрузиться на самое дно памяти. Да, он обязан забыть. Нужно забыть всё, выкинуть из головы все те ужасные вещи. Если он хочет оставаться собой и продолжать жить, иного пути нет.
Лю Хуэй вполголоса попросил сыграть на цине. Он хотел снова услышать те звуки, от которых наворачивались слёзы. Именно эта музыка вернула Лю Хуэю чувства, запертые в сундуке суровой реальности, и именно она напомнила ему, как нужно плакать. Для него это было подобно нежной колыбельной.
— Пожалуйста, поиграй мне на цине. Та музыка, что я часто слышу… стоит её услышать, и я смогу обо всём забыть. Забуду даже самое плохое и смогу спокойно уснуть. Я всё забуду, абсолютно всё. Поэтому…
Тот человек, подобный мечу «Мосе», не выдержал горьких мольб Лю Хуэя и согласился.
Вдвоём они зашли в маленькую комнатку. Отыскав там покрытый пылью старый цинь, тот человек начал играть. Лю Хуэй крутился рядом, то и дело задавая вопросы вроде: «А почему у циня семь струн?». Вскоре мальчик начал клевать носом, и звуки музыки стихли. Он почувствовал, как его подняли на руки; приятное покачивание подсказало ему сквозь сон, что его несут к кровати.
Даже когда его уложили, Лю Хуэй не пожелал отпускать руки, крепко обхватив шею того человека, так что тому пришлось продолжить мерить шагами комнату с ним на руках. Случайно открылось окно, и в помещение ворвался пронизывающий холод ночного ветра. За окном расстилался серебристо-белый мир снега.
То был безмолвный мир; снег падал, не переставая, и вскоре скрыл всё перед глазами. «Мир, в котором не видать пути впереди», — послышался у самого уха тихий шёпот. Белёсый пар от дыхания таял в ночной тьме.
«Мосе» издал мелодичный звон. Казалось, он ликует, обретя свою вторую половину. Сам не зная почему, Лю Хуэй в полузабытьи подумал, что этому человеку нужен «Мосе». Пусть тот и не произнёс ни слова, Лю Хуэй каким-то чудом это понял. Внезапно собеседник чуть грубовато взъерошил волосы Лю Хуэя.
— …Неужели ты хочешь отдать другому даже ту единственную важную вещь, что у тебя осталась?
— Даже если меча не станет, воспоминания всё равно останутся.
— Ты готов так легко расстаться даже с теми чувствами, с которыми старший брат вручал тебе этот меч? Неужели это правильно?
Резкий упрёк заставил Лю Хуэя опустить голову. Этот человек насквозь видел его желание выслужиться перед другими. Если хочешь, чтобы тебя любили и ценили, приходится сначала что-то отдать. В этом и заключалась слабость характера Лю Хуэя.
— Тайцзы Лю Хуэй, — твёрдо произнёс тот человек, глядя вдаль, в занесённый снегом мир, где ничего не было видно.
— Когда-нибудь я вернусь и заберу «Мосе». А до тех пор, пожалуйста, сохрани его.
Не «примет в дар», а именно «заберёт».
Не ради Лю Хуэя и не ради кого-то другого. Он сам — истинный монарх, и потому однажды вернётся, чтобы «забрать» то, что принадлежит ему по праву, когда-нибудь.
— Тогда я спрошу тебя ещё раз. Действительно ли ты готов передать его мне.
— …А что, если я скажу «нет»?
Он задал этот вопрос рефлекторно и сам поразился своей дерзости.
Однако собеседник, казалось, ничуть не удивился и лишь слегка улыбнулся. То была яркая, прекрасная улыбка, таящая в себе глубокий смысл.
— Тогда…
Дальше в памяти зияла пустота, словно изъедена червями. Следующее, что он помнил, — как тот человек закрыл окно и уложил его в постель. Лю Хуэй понял, что тот уходит. Внезапно им овладело чувство невыносимого одиночества, и он, лёжа в кровати, горько разрыдался.
— …Мы ещё увидимся?
Сквозь одеяло тот человек слегка похлопал Лю Хуэя по животу. Последним, что мальчик запомнил, была улыбка, сияющая подобно отполированному драгоценному камню.
— Увидимся. Если только ты перестанешь бежать от самого себя… Хотя и для тебя, и для меня это вряд ли обернётся добром. Но если этого не избежать, то остаётся лишь принять это. Когда-нибудь мы встретимся вновь.
Память о той ночи была испещрена провалами. Всё, что случилось тогда в том месте, хотелось вычеркнуть, притвориться, будто ничего не видел. Если бы те жуткие, обагрённые кровью воспоминания могли кануть в пучину забвения и исчезнуть вместе со звуками циня, было бы замечательно.
Однако этот разговор и профиль того человека продолжали колыхаться на поверхности, не желая исчезать.
…Как он и предсказал, после той ночи он сам и музыка его циня исчезли из города.
Порой Лю Хуэй пытался отыскать его, но вскоре он познакомился с Шао Кэ, и с течением времени тот лик и те воспоминания постепенно покрылись пылью.
Случайная встреча, длившаяся лишь одну ночь. Взгляд — холодный, безмолвный и прекрасный, подобно мечу «Мосе»…
— «Лазурный государь».
● ● ●
— Генерал Ван Цзи.
Услышав голос Цзинь Ланя, Ван Цзи внезапно очнулся от своих мыслей.
— Тело тайшоу округа Дунпо, Цзы Ланя, только что было обнаружено. Землетрясение с тех пор утихло, однако управа округа Дунпо просит вас задержаться здесь на несколько дней. Говорят, что в связи с нападением Цзы Ланя на генерала Ван Цзи они хотели бы расспросить вас о подробностях случившегося…
— Сейчас нет времени на то, чтобы задерживаться на несколько дней. Выезжаем сегодня ночью. Если возникнет крайняя необходимость, то пусть Сюнь остаётся.
— Задержитесь хотя бы до послезавтра. Это граница провинции, и вы должны знать, что здесь трудно поддерживать порядок. Полагаю, вам, генерал Ван Цзи, следует остаться здесь, пока администрация провинции и округа не предложит ответные меры.
— …Хорошо, я понял. Однако я смогу задержаться лишь до послезавтра, не дольше.
Взгляд, которым Ван Цзи окинул Цзинь Ланя, был неописуем, отчего тот — что случалось крайне редко — выказал признаки растерянности и смущения. Вскоре Ван Цзи, словно что-то вспомнив, глядя сквозь Цзинь Ланя, прошептал:
— …И вправду совсем не похож.
Цзинь Лань вздрогнул, его губы тут же сжались в узкую линию. Он с подозрением посмотрел на Ван Цзи, словно желая спросить, не имеет ли тот в виду, что Лю Хуэй слишком легко идёт на компромиссы и в этом ни капли не похож на него самого. Но Ван Цзи лишь пожал плечами:
— Дело не в этом. Я имею в виду, что он не похож ни на кого. Ни на одного из своих старших братьев, ни на отца. Хотя в его жилах течёт та же кровь, он ни на кого не похож. Иногда я просто размышляю о значении этого факта.
Ван Цзи оставил Цзинь Ланя и вышел из шатра. Подняв голову, он увидел, что в ночном небе уже начали проступать зимние созвездия.
В прошлом Ван Цзи оставался при дворе, противостоя мятежному Тайцзы Цзянь Хуа. Перед лицом Цзянь Хуа, чьё могущество подобно восходящему солнцу крепло с каждым днём, Ван Цзи до последнего сражался на стороне клонящегося к закату двора. После поражения в битве за Гуйян, несмотря на статус проигравшего военачальника, он сохранил жизнь. Позже он стал гражданским чиновником и разъезжал с инспекциями по разным землям, редко возвращаясь в Гуйян.
В те времена Цзянь Хуа был не просто врагом, но и тем, кто пощадил Ван Цзи. Однако Ван Цзи неизменно придерживался позиции неповиновения Цзянь Хуа, из-за чего в глазах прежних подданных стал опасным элементом. Его принадлежность к роду Цан, помощь детям аристократов и даже многочисленные советы по государственным делам — всё это вызывало неприязнь к Ван Цзи. Особенно яростное сопротивление придворных он встретил, когда, воспользовавшись законом о круговой поруке, арестовал второго тайцзы, имевшего наибольшую поддержку как наследник. Невзирая на протесты чиновников, Ван Цзи безжалостно приговорил Циньюаня к изгнанию. Это мгновенно разожгло пламя раздора в самом сердце двора. Другие тайцзы и наложницы, с одной стороны, втайне радовались устранению соперника в лице Циньюаня, но с другой — опасались, что это затронет и их. Под гнётом этого чувства опасности они начали заключать союзы, и враждебность к Ван Цзи достигла своего пика.
Та снежная ночь наступила ровно через год после той осени, когда был арестован второй тайцзы.
«Не знаю почему, но мне кажется, что именно сегодня звуки циня будут погребены под снегом и исчезнут…»
…Он когда-то думал, что, возможно, стоит просто всё бросить.
И тогда, словно прочитав мысли Ван Цзи, к нему подошёл самый младший из тайцзы.
В то время и в том месте, если бы не тайцзы Лю Хуэй, всё могло бы сложиться иначе.
Тайцзы Лю Хуэй был особенным. Всегда казалось, что он обладает качествами, отличными от тех, что были у старших тайцзы. И дело было не в воспитании, а в его врождённой натуре. Взять, к примеру, Циньюаня: если бы не Лю Хуэй, он, возможно, давно стал бы совсем другим человеком. Но Лю Хуэй был иным. Ван Цзи полагал, что даже без Циньюаня тот остался бы прежним.
Не смотреть на то, чего не хочется видеть; забывать о том, что неприятно; стирать даже сами воспоминания. И напротив, с головой погружаться в то, что по душе. Чтобы не пришлось окончательно бежать от реальности, для юного тайцзы это стало необходимым способом выжить в стенах этого замка и не сойти с ума.
Но со временем бегство от реальности само стало целью.
Когда они встретились с Лю Хуэем вновь, тот остался единственным тайцзы в императорском дворце.
Тот, кто когда-то обещал не убегать, теперь твердил о желании сбежать из этого замка и с этого трона. Оставив прикованного к постели отца, он бесчисленное количество раз покидал дворец, бросая навязанные ему обязанности и ответственность.
Он не желал восходить на престол. Бормотал что-то вроде: «Разве нельзя поручить подобные дела канцлеру Сяо и остальным?»
Именно в тот момент Ван Цзи и канцлер Сяо приняли решение.
Раз так.
Раз так, то это не имеет значения.
Существовало правило. Жестокое правило, когда-то установленное Цзянь Хуа и канцлером Сяо вместе.
— Мы ведь договорились с тобой, тайцзы Лю Хуэй. Я просил тебя забыть об этом, так что нет ничего страшного, если ты всё же забыл.
Зачем же было насильно заставлять тебя, не желавшего этого, взойти на престол? К сожалению, причина была вовсе не доброй. В ней не было ни капли заботы о тебе.
«Мы не можем уйти вместе», — так сказал тогда тайцзы Лю Хуэй. Это был единственный шанс. Слова, которые определили судьбу Лю Хуэя и в то же время заставили его забыть о ней. Невозможность уйти вдвоём.
Отречься от себя и впредь никогда и ни от чего не убегать. В то время Ван Цзи тоже принял это решение.
Спустя более чем десять лет Ван Цзи вновь вернулся в замок. Он сдержал обещание и не исчез бесследно.
Остался лишь тот самый младший тайцзы.
«Уйти со мной, покинуть этот замок, бросить всё… Согласен ли ты?»
С тоской вспоминая эти слова, которые уже никогда не будут произнесены, Ван Цзи тихо прошептал:
— Время обещанного часа близится. Я отправлюсь за мечом, который принадлежит мне. И тогда дай мне услышать твой ответ.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
