Хотя Лю Хуэю больше не требовалось носить Чжунхуа на руках на утренние аудиенции, каждое утро она сама прибегала и следовала за отцом-королём. Хотя придворные дамы много раз сердились из-за этого, Лю Хуэй не особо вмешивался. В итоге Чжунхуа заняла себе уголок в кабинете для государственных дел и принялась за учёбу.
Будь то Ли Ин, доверенные лица короля или высшие сановники двора — все они находили время, чтобы поучить её. Когда в столицу из провинций приезжали Чжэнь Суфан и Ду Инъюэ, они тоже рассказывали Чжунхуа о необычных обычаях и интересных историях разных земель. Чжунхуа всегда слушала очень внимательно, а когда они заканчивали, вежливо и тихо говорила:
— Пожалуйста, когда придёте в следующий раз, обязательно расскажите мне ещё.
Кроме того, Чжунхуа слово в слово записывала политические дискуссии между высокопоставленными чиновниками.
Лю Хуэй, наблюдая за Чжунхуа в саду, чувствовал, как она поразительно быстро растёт, словно молодое деревце. Она больше не просыпалась внезапно посреди ночи, чтобы убежать на улицу, доводя до слёз отчаяния придворных дам, которые не могли её найти. Раньше подобное случалось нередко.
Казалось, Чжунхуа постоянно кого-то ищет. И в летнем саду, и в осенних коридорах она всегда оглядывалась по сторонам. Когда Лю Хуэй спрашивал её:
— Ты ищешь Сю Ли?
Чжунхуа поднимала своё личико и давала поразительный ответ:
— Мать-фэй — это человек, которого не может найти даже отец-король, поэтому я и не стану её искать. Я ищу кое-кого другого.
Хотя Лю Хуэй не совсем понял последнюю фразу дочери, он почувствовал, что она осознала своё истинное желание, и, обрадовавшись, взял её на руки, и они вместе вернулись в покои.
Когда Чжунхуа должно было исполниться семь лет, она, что случалось редко, нарисовала на маленьком листке бумаги клетку и написала рядом: «Хочу птичку». Когда Лю Хуэй ответил ей на том же листке: «И где же эта птичка?», Чжунхуа написала: «Я поймаю её сама». Тогда Лю Хуэй приготовил для Чжунхуа серебряную клетку в своём кабинете.
Пока Лю Хуэй гадал, поймает ли она воробья или горлицу, в серебряную клетку влетел иссиня-чёрный ворон. Увидев его, Лю Хуэй едва не ударился головой о колонну.
(Ворон? Почему не обычная птичка, а такой огромный ворон? Как же ей вообще удалось его поймать?..)
Ворон, словно в насмешку над Лю Хуэем, забрался в серебряную клетку, которая казалась слишком тесной для его крупного тела. Чёрный, огромный, ни капли не милый, он начал с самым серьёзным видом пялиться на то, как Лю Хуэй работает, отчего тот чувствовал себя крайне неловко.
В тот миг, когда Лю Хуэй встретился с вороном взглядом, ему почудился черноволосый юноша лет двадцати в старинных одеждах. Он был высокомерен, дерзок и бесстрашен, а его полные издёвки глаза смотрели прямо на него.
Лю Хуэй смотрел на этого ворона, которого, казалось, никогда прежде не видел, и словно что-то вспоминал. Он снова взглянул на чёрную птицу, но ворон лишь отвернул голову. В этот момент вошла Чжунхуа.
Не успел Лю Хуэй предупредить дочь: «Осторожно, не дай ему укусить тебя за палец», как Чжунхуа сама просунула руку в клетку и погладила чёрные перья. Однако спустя мгновение ворон просто исчез. Перед Лю Хуэем осталась только удручённая дочь. Неужели она его выпустила? Лю Хуэй обернулся к серебряной клетке — нет, дверца была заперта. Это выглядело так, будто ворон сам был ключом к клетке: открыл её и был таков.
Весь тот день Лю Хуэю, глядя на удивлённую и расстроенную дочь, было неловко сказать: «Без этого ворона, который вёл себя как склочная золовка, на душе даже спокойнее».
(Примечание: В японском оригинале использовано выражение «похоже на когу», что означает сестру мужа или жены. Поскольку у Лю Хуэя и Сю Ли единственный брат — это Цзинь Лань, пришлось перевести как «дядя Цзинь Лань»).
Чжунхуа долго о чём-то думала перед пустой клеткой, затем налила воды в поилку, тайком положила фрукты с обеденного стола в кормушку и заперла дверцу. Хотя ворон исчез, клетка оставалась закрытой, а воды в поилке становилось меньше. Почувствовав, что ворон возвращался, Чжунхуа втайне очень обрадовалась.
Раз клетка была всё время закрыта, как же тогда убывала вода? Лю Хуэй ломал над этим голову, но Чжунхуа это вовсе не казалось странным.
Хотя придворная дама, старая знакомая Сю Ли, усердно учила Чжунхуа играть на эрху, у девочки получалось из рук вон плохо. Каждый раз Цзинь Лань и Ли Ин, слушавшие её, чувствовали разочарование. Хотя проходивший мимо Лю Хуэй, слыша эти «прекрасные звуки», не видел в этом ничего плохого, Чжунхуа, узнав, что отец-король слышал её «шедевр», целый день просидела в своей комнате, не в духе.
Той же ночью Лю Хуэй услышал стук в дверь своей спальни. Открыв её, он увидел Чжунхуа с заплаканными глазами, а за ней следовал тот самый ворон. Поражённый Лю Хуэй поспешно впустил дочь, и ворон влетел в спальню вслед за ней.
Лю Хуэй пустился в долгие воспоминания о былом.
— Твоя мать-фэй Сю Ли очень вкусно готовила, но чай, который заваривал дедушка Шао Кэ, был на редкость противным. Невероятно, запредельно горьким, но каждый раз я выпивал его до капли, ведь он был полон любви. Мы были как настоящие отец и сын, и если бы настал день, когда я не смог бы выпить этот ужасный отцовский чай, мне было бы очень грустно.
Слушая воспоминания Лю Хуэя, Чжунхуа снова взяла детский эрху и заскрипела какую-то мелодию. Лю Хуэй и ворон, дослушав до конца, так и не решились сказать что-то вроде: «Это звучит просто ужасно, может, не стоит играть».
В конце концов Чжунхуа обхватила ворона обеими руками и прижалась щекой к его перьям, словно благодаря за то, что он так внимательно слушал её игру. Увидев это, Лю Хуэй негромко заметил:
— Он же грязный.
Неподвижный ворон, казалось, стоически терпел тисканья Чжунхуа, словно весь одеревенел.
С той ночи Лю Хуэй тоже стал одним из тех, кто неумело учился играть на эрху. Теперь его дни, помимо государственных дел, были наполнены игрой на эрху вместе с Чжунхуа. И хотя играли они всё так же плохо, Лю Хуэй понимал: если даже он не будет слушать, то у Чжунхуа совсем не останется слушателей.
В годы после смерти Сю Ли эти тёплые моменты добавили ярких красок в серую жизнь Лю Хуэя. Теперь на его лице время от времени появлялась улыбка.
Другие хотели видеть в Чжунхуа точную копию Сю Ли, но для Лю Хуэя Чжунхуа была Чжунхуа, а Сю Ли — Сю Ли. Чжунхуа училась играть на эрху вовсе не ради него, но случались и исключения.
В тот день, когда пришло время навсегда попрощаться с отцовским чаем Шао Кэ, Лю Хуэй в траурных одеждах склонился над гробом Шао Кэ, не в силах унять горе. И тогда Чжунхуа заиграла на эрху.
В тот день её музыка была необычайно прекрасной.
Так один за другим уходили близкие люди, а Лю Хуэй и Чжунхуа продолжали свой путь тяжёлыми шагами. Сами они мало в чём изменились, однако люди и мир вокруг них медленно преображались.
По мере того как Чжунхуа взрослела, придворные дамы во внутреннем дворце всё старательнее пытались помешать ей убегать во внешний двор, а приближённые Лю Хуэя беспокоились о её лишних контактах с внешним миром. В такой обстановке слова чиновников о том, что Чжунхуа «совсем не похожа на мать-фэй», приобрели иной смысл. Повсюду шептались: «она кажется тугодумкой», «посреди ночи совершает странные прогулки», «думает пальцами ног». Говорили, что если бы прославленная чиновница Хун Сюули знала, какой стала её дочь, она бы точно разрыдалась. Ходили слухи и о том, что она «выглядит кроткой и, вероятно, в будущем станет наложницей Ли Инь Гунцзы».
Хотя сам Ли Инь Гунцзы был крайне возмущён этими слухами, Лю Хуэй как отец не проявлял никакой бурной реакции.
Такая неразговорчивая Чжунхуа не выдерживала никакого сравнения не только со своей матерью Хун Сюули, но и с другими деятельными женщинами при дворе — такими как Чай Линь, Тринадцатая принцесса или быстро продвигающаяся по службе Чжу Луань. Чтобы уберечь Чжунхуа от возможных бед, Лю Хуэй и Ли Ин решили просто: если Чжунхуа захочет выйти во внешний двор, ей нужно будет получить разрешение. Но слухи в итоге не утаить, и Лю Хуэй сам это прекрасно понимал.
Хотя Лю Хуэй и не издавал указов, ограничивающих свободу Чжунхуа, круг мест, где она могла бывать, заметно сузился. Женщины-чиновницы составили список из пяти-шести десятков «причин, по которым принцесса Чжунхуа не может покидать дворец», и каждый год он только рос. К тому же придворных дам и стражу в Хоугуне постоянно сменяли. Видя в этом несправедливость, Цзинь Лань, Цю Ин и Ли Ин не раз ссорились с чиновницами из-за этого, но Лю Хуэй предпочитал делать вид, что ничего не замечает.
В итоге в королевском дворе мало кто видел Чжунхуа. Поскольку она до сих пор официально не предстала перед двором, и в самом дворце, и в столице Гуйян о таинственной Чжунхуа-цзи ходило множество толков: люди пытались угадать, что она за человек.
Кроме того, после смерти Сю Ли в Хоугуне так и не появилось новых наложниц или фавориток. Хотя клятву короля «всю жизнь любить лишь одну», данную им в юности, люди начали понемногу забывать, сам король остался ей верен и уже более десяти лет жил в одиночестве. Род Лю Хуэя продолжала лишь принцесса Чжунхуа, и потому все гадали, за кого же её выдадут замуж.
…Правление Лю Хуэя не было безмятежным, как и не было спокойным пятнадцатилетие Чжунхуа.
— Эх, Цзян Ю, нам снова отказали, — Лю Хуэй в своём кабинете швырнул очередной свиток с портретом жениха в гору таких же свитков.
Цзян Ю взглянул на эту кучу портретов, заброшенных так же, как когда-то документы в его бытность заместителем начальника министерства чинов. На него нахлынула ностальгия. В молодости он сам терпеть не мог женщин и при одном упоминании о сватовстве приходил в ужас, а теперь ему приходилось заставлять себя думать: «А вдруг в этой горе свитков всё же затаилась подходящая партия?» Будучи премьер-министром, он не мог признать: «Даже я со своим намётанным глазом не могу найти достойного мужа для Чжунхуа».
— Отказали-то не мне, а моему сыну, — проворчал Цзян Ю.
Лю Хуэй ясно видел волны недовольства, исходящие от Цзян Ю. Здесь были сведения о юношах из семей Цветных восьми родов, подвластных им восьми домов Бамэнь, отпрысках знати и высокопоставленных чиновников, о молодых генералах, крупных торговцах и выдающихся талантах при дворе, но подходящего среди них не нашлось ни одного.
Лю Хуэй, в отличие от одного бывшего шаншу министерства чинов, не оберегал своего ребёнка как зеницу ока, поэтому старший сын Цзян Ю начал писать Чжунхуа письма с предложением руки и сердца, когда ей было двенадцать или тринадцать лет. Хотя Чжунхуа внимательно их читала, она вежливо отклонила его чувства. Тогда Лю Хуэй и Цзян Ю утешили юношу, и тот ушёл. Сегодня он прислал ещё одно письмо — и снова получил отказ.
— Ай-ай-ай, какой же прекрасный юноша в итоге покорит сердце моей дочери? Пожалуй, из тех, кто ещё остался, можно рассчитывать только на трёх сыновей Цю Ин, которых прозвали гениями.
— На что там рассчитывать? Третий сын этого дурня, такой же ветреный, как его папаша, целыми днями околачивается в Хоугуне. Я, как премьер-министр, ни за что не одобрю такого бабника! Наверняка он крутится там только ради того, чтобы привлечь внимание Чжунхуа!
— Ну, не так уж всё и плохо, эти трое братьев — такие же красавцы, как и их отец… Постой, Цзян Ю, не вздумай выбрасывать в мусор сведения о сыне Лу Цинъя, я их ещё не смотрел!
— Ты что, с ума сошёл? Тут и смотреть нечего. Что хорошего в этом молокососе, который в таком юном возрасте кажется безупречным?
Цзян Ю и Лю Хуэй, которые в молодости вечно попадали в переплёты, по неким негласным причинам оставили бумаги на сына Лу Цинъя лежать в корзине для мусора.
— Ну а как же второй сын некоего премьер-министра, которого называют чудо-ребёнком?
— Исключено. В этом году чжуанъюань на государственном экзамене стал безвестный юноша, а мой малец занял лишь место банъянь. Разве может он стать мужем Чжунхуа?
— Цзян Ю, сейчас ты точь-в-точь Ли Шэнь… Ой, нет, вылитый Цзинь Лань.
— Но послушай, Цзян Ю, Чжунхуа уже пятнадцать. Если не поторопимся, все достойные юноши обзаведутся семьями. Чьих детей мы ещё не обсуждали?.. Ой, Цзян Ю, ну не делай ты такое хмурое лицо… — Лю Хуэй откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло.
Цзян Ю, подбоченясь, расхаживал по комнате, перебирая варианты, — казалось, выбирать действительно больше не из кого.
— А Чжунхуа не говорила, нравится ли ей кто-нибудь? Она так рвётся во внешний двор, даже не боится разозлить армию придворных дам. Должно быть, она кого-то ищет?
— Цзян Ю, а ты зоркий. Прямо в точку. Я и сам так думаю.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
