Вспоминая о прошлом, Чу Чжао тоже слегка задумалась. Тогда она остановила людей семьи Се, собиравшихся прилюдно высечь Се Яньлая, чтобы под этим предлогом встретиться с Се Яньфаном. Она и вправду намеревалась завести с ним знакомство.
Тот Се Яньфан, который мог удерживать половину Поднебесной и заставлять Сяо Сюня чувствовать себя беспомощным, вызывал у неё ещё большее желание сблизиться, чем Дэн И, но в то же время он был человеком, которого она опасалась и страшилась больше всего.
Этот страх и настороженность она прятала глубоко в сердце, не смея обнаружить их ни на йоту.
В этой жизни она спасла Сяо Юя, чем не только пресекла путь Сяо Сюня к императорскому трону, но и отрезала Се Яньфану возможность поднять мятеж.
Впрочем, то, что Се Яньфан всячески оберегал Сяо Юя, не означало, что он станет терпеть посягательство на власть со стороны неё как императрицы. Точно так же и Дэн И. Даже сотрудничая с ней, он не мог примириться с тем, что она, будучи женщиной, вмешивается в государственные дела. Однако в отношении Се Яньфана она отчётливо чувствовала несомненное одобрение и поддержку.
Когда она решила отправиться в пограничный округ навестить отца, он не стал возражать. Он не воспользовался её отсутствием, чтобы разрушить её и без того неокрепшее положение, а, напротив, уравновешивал влияние Дэн И, помогая ей утвердиться в статусе императрицы.
Когда она желала высказываться при дворе и участвовать в управлении страной, он ни капли не противился этому.
Он вовсе не сидел на горе, наблюдая за схваткой тигров. Как он и говорил ей когда-то: чтобы прочно занять своё место при дворе, вы, императрица, должны сами превратиться в тигра и самолично бороться за власть.
Ничего не предпринимая против неё, он тем самым помогал ей, становясь её опорой.
Даже в повседневных мелочах он проявлял чуткость. Род Се был единственной роднёй императора, однако Се Яньфан сделал так, чтобы только Чу Чжао оставалась для государя самым близким человеком, и ради этого запретил соплеменникам из рода Се приезжать в столицу.
Он никогда не беспокоился, что величие императрицы может ослабить власть императора; более того, невольно закрадывалась мысль, что он даже желает такого исхода.
С древних времён подобные родственники правителей по женской линии встречались редко, не говоря уже о таком человеке, как Се Яньфан.
Се Яньфан, Яньлан, который в прошлой жизни лишил Великую Ся покоя на десять лет и захватил половину страны, в этой жизни жил, не ведая желаний и притязаний.
Казалось, все его стремления были удовлетворены тем, что Сяо Юй стал императором.
Чу Чжао пристально посмотрела на Се Яньфана.
Сань-гунцзы был мягким и гладким, словно нефрит, его взгляд оставался чистым, а на губах играла лёгкая улыбка — воплощение изящества и благородства.
Каким было выражение его лица в той, прошлой жизни? Жаль, что тогда ей не довелось этого увидеть.
— Се-сань-гунцзы, — она выпрямилась и спросила: — Если ради спокойствия при дворе я попрошу о том, чтобы родственникам императрицы было запрещено занимать чиновничьи должности?
Эти слова звучали довольно сурово. Теперь, когда при дворе не стало Дэн И, она, жадная до власти императрица, начала протягивать руки к роду Се.
Се Яньфан кивнул:
— Можно.
Чу Чжао смотрела на него, а он на неё, и в его глазах светилась улыбка.
Хотя он улыбался, в этом не было насмешки — его улыбка была лёгкой, твёрдой и искренней.
Он действительно считал, что это возможно, без малейшей тени фальши, притворства или пустой вежливости.
Чу Чжао рассмеялась и жестом указала на стол:
— Се-сань-гунцзы, отведайте это блюдо.
Се Яньфан тихо выдохнул:
— Кажется, я ответил правильно. Если бы я ответил неверно, то сегодня вечером остался бы без ужина.
Чу Чжао весело расхохоталась и сама подала ему чашу с супом и рисом.
— А-Юй в последнее время был послушным? — спросила она.
Се Яньфан с улыбкой ответил:
— Как ребёнок — вполне, а как об императоре судить о нём пока рано, ведь правитель не определяется тем, послушен он или нет. — Помолчав, он добавил: — Он очень опечален кончиной Яньлая. Хотя этот ребёнок не так много времени провёл с Яньлаем, он, кажется, привязан к нему даже сильнее, чем ко мне.
Чу Чжао знала, почему так вышло: в ту ночь мятежа она сама подтолкнула Се Яньлая к Сяо Юю. Когда птенец попадает в беду, первое впечатление остаётся самым глубоким.
— Он не обманул ожиданий А-Юя. С той самой ночи, когда он защищал городские ворота, и до сего дня, охраняя пограничный округ и уничтожив Сяо Сюня, он оберегал Великую Ся ради Сяо Юя, — негромко произнесла она. — А-Юй должен и обязан помнить этого дядю.
— Никто его не забудет, — сказал Се Яньфан, склонив голову и наливая вино; в его голосе прозвучало лёгкое сокрушение. — Я восхищаюсь тем, что человек смог делать то, что хотел, и добился в этом успеха.
Договорив, он поднял взгляд на Чу Чжао и улыбнулся.
— Я, Се Яньфан, никогда никого не презирал, но и тех, кем я искренне восхищаюсь, тоже немного. Раньше в моих глазах он был всего лишь отпрыском семьи Се, но теперь он — Се Яньлай, самостоятельный человек, которого миру следует помнить.
Любой по-настоящему умный человек стал бы восхищаться кем-то вроде Се Яньлая, и слова Се Яньфана были искренними.
К тому же, после череды успехов Се Яньлай смог оставить славу и заслуги, уйдя в одиночестве. Хотя она сама предложила ему это тогда, она не ожидала, что он действительно согласится.
— Я тоже им восхищаюсь. — Чу Чжао подняла чарку.
Се Яньфан легонько коснулся её чарки своей и произнёс:
— Я очень рад, что мы знали такого человека. — И он осушил чарку до дна.
Чу Чжао улыбнулась и тоже выпила всё до капли.
— Но если честно, блюда в усадьбе Чжуншань-вана уступают по вкусу столичным, — заметил Се Яньфан.
Чу Чжао рассмеялась:
— Се-дажэнь, вы слишком привередливы.
Она и раньше часто называла его «Се-дажэнь», но в таком шутливом тоне — впервые. Се Яньфан улыбнулся в ответ:
— Я и вправду очень привередлив, просто обычные люди этого не замечают.
Чу Чжао снова весело расхохоталась.
Се Яньфан вернулся в свои покои, когда на землю уже лился лунный свет. Цай-бо подошёл к нему и принюхался.
— Изрядно выпили, — заметил он, вглядываясь в лицо Се Яньфана. — Видать, беседа вышла приятной. Она разрешила вам остаться здесь? Когда она сама уезжает?
Се Яньфан принял чай из рук слуги и с улыбкой ответил:
— Не разрешила. Она намерена остаться здесь лично, чтобы привести в порядок и восстановить управу округа.
Цай-бо обомлел:
— Что? Значит, она вам не доверяет! О чём же вы тогда весь вечер толковали?
Се Яньфан уже уселся, небрежно опершись на столик. В уголках его глаз таилась улыбка, мягкая, как лунный свет:
— Мы говорили о Яньлае, всё время говорили о нём. А ещё о том, что еда в усадьбе Чжуншань-вана хоть и не чета императорской кухне, но тоже имеет свои достоинства.
— Говорили о Се Яньлае и при этом так радовались? — Цай-бо нахмурился. — Похоже, она и впрямь по нему не горюет.
— Ошибаетесь. — Се Яньфан погрозил ему пальцем. — Цай-бо, чтобы порадовать человека, нужно не избегать разговоров об усопшем, а, напротив, говорить о нём открыто.
С этими словами он поднял чашку чая.
— Храбрые люди, даже умирая, остаются живыми, о героях должны слагать легенды. Говорить о героях — самое радостное и отрадное дело в подлунном мире.
Договорив, он залпом выпил чай, словно это было вино.
Глядя на Се Яньфана, Цай-бо лишь беспомощно произнёс:
— И впрямь перебрали. Что ж, воля ваша, радуйтесь. — Он направился к выходу, по пути окликая слуг: — Сварите отрезвляющий отвар! — И, покачав головой, пробормотал: — Подумать только, и мне довелось готовить отвар для Се-сань-гунцзы.
Вокруг Се-сань-гунцзы с самого детства роились слуги, но скорее он сам распоряжался их действиями, чем они присматривали за ним. Сань-гунцзы никогда не приказывал готовить отрезвляющий отвар. Сань-гунцзы никогда не напивался в компании. Если он и пил лишнего, то лишь в одиночестве, наедине с самим собой.
Пока Цай-бо ворчал, Се Яньфан остался в комнате один. Он всё так же полулежал, опершись на столик. За окном ночной ветер колыхал ветви хайтана, и лунные тени плясали на его одежде.
— Говорить о герое… герой должен жить в сердце, — произнёс он. — Я очень рад был говорить с ней о герое.
И неважно, если бы пришлось говорить так всю жизнь.
В конце четвёртого года под девизом правления Синпин повалил густой снег. Под грохот праздничных хлопушек, доносившийся со всех концов города, Чу Чжао, как и в прошлый раз, налегке въехала в столицу.
Хотя при ней не было императорского кортежа, запретная гвардия императорского города получила приказ заранее. Воины не стали задерживать всадницу в красном плаще, летящую сквозь вихрь снежинок. Дворцовые врата распахнулись, и гвардейцы замерли в торжественном карауле, провожая её взглядами.
В главном зале переднего дворца не было рядов чиновников. Там стоял лишь одинокий силуэт подростка; его плащ и шапка были так занесены снегом, что он казался снежным человеком.
Увидев приближающуюся всадницу, «снежный человек» мгновенно ожил и бросился вниз по ступеням, словно раздвигая летящие хлопья снега.
— Чу-цзецзе!
Чу Чжао поспешно спрыгнула с коня и раскрыла объятия навстречу Сяо Юю. Когда он прильнул к ней, она едва устояла на ногах.
— А-Юй и вправду стал совсем взрослым, сил у него теперь побольше, чем у меня, — со смехом проговорила она.
Она внимательно вгляделась в лицо ребёнка, которого не видела почти полтора года. Его черты изменились. Детская припухлость исчезла, уступив место пробуждающейся юношеской стати.
Сяо Юй расцвёл в улыбке. Он взял её руки в свои и стал согревать их своим дыханием:
— У цзецзе такие холодные руки, вы, должно быть, совсем замёрзли.
Чу Чжао улыбнулась, отняла руку и положила её ему на плечо:
— Твои руки ещё холоднее моих. Как долго ты здесь мёрз? Пойдём, скорее вернёмся в тепло.
Сяо Юй кивнул и, прислонившись к ней, вместе с ней направился вглубь дворца.
Стражники и евнухи, отступившие в стороны, в один голос громко воскликнули, и их возгласы один за другим разнеслись в снежном вихре.
— Почтительно приветствуем императрицу-няннян.
— Почтительно приветствуем возвращение императрицы-няннян во дворец.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
