У неё было необычайно чуткое обоняние. Каждый, у кого водились хоть какие-то деньги, стремился приобщиться к изящному, и не было человека, который не любил бы ароматы. У каждого свои предпочтения: даже если благовония одни и те же, их запах будет меняться в зависимости от того, кто их изготовил и как привык использовать.
Эти слова Шэнь Сихэ могла бы сказать Бу Шулинь, но не Сяо Чанъину. Она лишь спросила:
— Ле-ван-дянься, зачем вы искали меня?
Небрежно бросив этот вопрос, Шэнь Сихэ обернулась и взглянула на Моюй. Та, схватив объятую ужасом и отчаянием Линлун, удалилась.
— К чему цзюньчжу спрашивать о том, что и так известно? — Сяо Чанъин, скрестив руки на груди, прислонился к оконной раме. — Кое-какие вещи цзюньчжу следует вернуть законному владельцу.
В туманных глазах Шэнь Сихэ, словно подёрнутых холодным паром, промелькнуло мимолётное удивление:
— Когда это я похищала чужие вещи?
Сяо Чанъин с суровым видом произнес:
— Цзюньчжу, эти вещи тебе ни к чему. Если они попадут в руки неблагонадёжных людей, это приведёт к большой беде и пошатнёт государственный порядок. Надеюсь, цзюньчжу вернёт их. За твое спасение я в долгу не останусь и в будущем непременно свяжу траву и буду держать в клюве кольцо 1.
— Ле-ван-дянься — мой повелитель, а я — ваша подданная. Спасение Дянься — мой долг, вам не стоит об этом беспокоиться, — она ни словом не обмолвилась о вещах, которые требовал Сяо Чанъин.
— Цзюньчжу, тебе стоит хорошенько подумать, — холодно отозвался Сяо Чанъин.
Шэнь Сихэ оставалась всё так же невозмутима:
— Ле-ван-дянься и вправду не стоит помнить о том, что я сделала мимоходом.
Солнце было в зените, жаркие лучи падали из окна на спину Сяо Чанъина, но его лицо от этого казалось ещё более мрачным и холодным.
Шэнь Сихэ и глазом не повела. В её спокойствии и безмятежности сквозила уверенность в своей правоте и то невыносимое чувство безопасности, которое заставляло других скрежетать зубами от бессилия.
Разумеется, ей было на кого положиться. Она — законная дочь вана Северо-Запада, и никто не посмел бы легко поднять на неё руку. Даже дворцу Кан-вана пришлось пожертвовать пешкой, которую они взращивали десять лет, лишь для того, чтобы доставить ей неприятности.
Теперь же эта пешка оказалась в её руках. И пусть император Юнин благоволит дворцу Кан-вана, на этот раз они разворошили осиное гнездо.
Улыбка медленно расцвела на губах Сяо Чанъина:
— Мне очень любопытно.
Шэнь Сихэ со спокойным взором и бесстрастным лицом ждала, что он скажет дальше.
— Кто же из моих старших братьев удостоился благосклонности цзюньчжу? Ради кого вы, пренебрегая болезнью, проделали такой путь, чтобы перехватить у меня те доказательства?
В этот миг Сяо Чанъин был вынужден признать: Шэнь Сихэ явилась вовсе не ради него. Когда за ним гнались убийцы, он смутно чувствовал, что за многими событиями стоят сторонние силы.
При первой встрече он подумал, что Шэнь Сихэ — это часть «плана с использованием красоты», подстроенного Шэнь Юэшанем. Лишь теперь он понял: она, как и говорила, ни во что его не ставила. Её интересовали лишь доказательства, ради которых он полгода провёл в Янчжоу, потерял половину своих тщательно обученных тайных стражей и едва не лишился жизни.
Шэнь Юэшань никогда не вмешивался в дворцовые распри, поэтому эти улики не могли быть добыты по его указке. Больше всего их желали получить принцы — чтобы спастись самим, оказать кому-то милость или приберечь как рычаг давления. Это дело затронуло столь многих, что никто не остался бы равнодушным.
Мать Сяо Чанъина управляла гаремом, и во всей империи не было никого знатнее него, за исключением тайзы-дянься. Тех, кто следовал за ним, за семнадцать лет его жизни было столь же много, как карасей, переплывающих реку 2, и это был первый раз, когда кто-то столь нагло пренебрёг им, да ещё и обвёл вокруг пальца!
На этот раз по приказу императора он расследовал это дело, но возвращался с пустыми руками. Это неизбежно разочарует отца.
— А может… это какой-нибудь диди? — в шутку бросила Шэнь Сихэ. Так она косвенно дала ему понять, что вещи действительно забраны и уже отправлены одному из его братьев, а значит, ему не стоит её преследовать.
Лицо Сяо Чанъина в миг потемнело:
— Берегите себя, цзюньчжу.
С этими словами он перемахнул через подоконник и исчез.
— Ах, почему все эти люди так не любят ходить через двери? — тихо вздохнула Шэнь Сихэ, дожидаясь, пока аромат драконьего ладана окончательно не рассеется по ветру. Она помрачнела и велела Чжэньчжу: — Приготовься. Нам нужно встретить ответный удар Синь-ван-дянься.
— Цзюньчжу, вы хотите сказать… — лицо Чжэньчжу тут же стало серьезным.
— Они близки как руки и ноги. Можно сказать, что Ле-ван — правая рука Синь-вана. Всё, что делает Ле-ван, прокладывает путь для Синь-вана. Сегодня я оскорбила вовсе не Ле-вана, — Шэнь Сихэ усмехнулась. — В открытую они, конечно, не посмеют тронуть меня. Но втайне… кто знает?
С этого момента она фактически объявила войну Сяо Чанцину и его брату.
Хотя император Юнин никогда не допустит, чтобы зять Шэнь Юэшаня взошел на трон, до тех пор, пока они окончательно не разорвали отношения, союз с дочерью вана Северо-Запада означал обладание военной мощью. За кого бы ни вышла Шэнь Сихэ, она станет огромной угрозой для Сяо Чанцина, если тот метит в императоры.
А значит, его лучшая стратегия — использовать любую возможность, чтобы поскорее её устранить.
— Мо Юань передал, что после того как Синь-ванфэй была отравлена семьей Фань, Синь-ван-дянься отправился в храм Фахуа на три месяца, чтобы молиться за её упокоение, — размышляла Чжэньчжу. — Цзюньчжу подозревает, что это лишь предлог и на самом деле его нет в храме?
Шэнь Сихэ слегка замерла и моргнула:
— Нет, он определённо в храме Фахуа. Чтобы нанести удар, ему не нужно присутствовать лично.
Шэнь Сихэ не знала, как судить о Сяо Чанцине, но его любовь к Гу Цинчжи была искренней. Стоило лишь взглянуть на то, как он, зная, что Гу Цинчжи покончила с собой, всё же последовал по проложенному ею пути и, не побоявшись пойти против воли императора Юнина, заставил семью Фань отправиться за ней в могилу.
…
Столица, храм Фахуа.
Аромат буддийских благовоний плыл в воздухе под бесконечные звуки сутр.
Сяо Чанцин стоял на коленях на подушке для медитации. Его глаза, испещрённые кровавыми прожилками, отрешённо замерли на табличке памяти. Золотые иероглифы на ней выглядели торжественно и строго: «Место покойной фужэнь из рода Гу».
Одетый в траурное белое, с короткой щетиной на лице, он выглядел измождённым и глубоко опечаленным.
Вскоре за его спиной склонилась статная фигура:
— Хозяин, девятый господин преследовал их до Лояна, но вернулся ни с чем.
Взгляд Сяо Чанцина постепенно обрел ясность. Его голос был хриплым и грубым, будто он не разговаривал целую вечность:
— Убить.
— Слушаюсь, — фигура бесшумно исчезла.
Сяо Чанцин достал из рукава деревянную шкатулку размером с ладонь и осторожно открыл её. Внутри лежала маленькая табличка памяти шириной в два пальца. Миниатюрным каллиграфическим почерком на ней были выведены четыре знака: «Покойная жена Цинцин».
В верхней части таблички был продет чёрный шелковый шнур. Он сжал её в ладони, глядя с нежностью и осторожностью:
— Ты сказала, что в тот миг, когда твоя мать закрыла глаза, твоё сердце ушло вслед за ней. Но знаешь ли ты, что в тот миг, когда ты закрыла глаза в моих объятиях, ты забрала и моё сердце? — В его глазах блеснули слёзы. — Я знаю, ты не верила мне. Не верила, что я нарушу волю отца ради тебя, не верила, что пойду против императорского указа. Ты даже не дала мне шанса доказать…
Слеза скатилась по его щеке. Он медленно улыбнулся горькой, самоироничной улыбкой:
— Ты хотела, чтобы я жил. Хотела, чтобы я сокрушил ледяную императорскую власть, чтобы я лишил покоя всех и каждого. Раз это твоё последнее желание, я исполню его, чтобы успокоить твою душу на небесах.
Смахнув слезы и подавив чувства, Сяо Чанцин, в чьих глазах теперь клубилась тьма, подобная грозовым тучам, достал табличку из шкатулки. Он торжественно повесил её на шею так, чтобы она покоилась у самого сердца.
***
- Свяжу траву и буду держать в клюве кольцо (结草衔环, jié cǎo xián huán) — классическая аллюзия на две легенды об отплате за доброту; означает готовность отблагодарить благодетеля даже после смерти. ↩︎
- Караси, переплывающие реку (过江之鲫, guò jiāng zhī jì) — образное выражение, означающее несметное количество, огромное множество людей, следующих за кем-то или чем-то. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
