Во дворе клубился фимиам. Даосский наставник Шаньнин, облаченный в даопао с вышитыми на спине символами Инь-Ян и Восьми триграмм1, стоял с мечом из персикового дерева2 перед жертвенным алтарем и произносил заклинания, совершая ритуальные движения. По обе стороны от алтаря с благоговейным видом замерли двоё молодых послушников: в одной руке каждый держал ритуальный предмет, а пальцами другой сложил сакральный жест. За воротами, сгрудившись в несколько рядов, за происходящим любопытствовала толпа соседей.
Измазанные кровью кирпичи в восточной комнате главного дома вымостили заново, засыпав место свежей землей. Теперь ничто не напоминало о разыгравшейся здесь кровавой драме. Однако на душе у Фу Тинъюнь всё равно остался тяжелый осадок, и она перебралась в комнату А-Сэня, а тот ютился в одном помещении с супругами Чжэн.
В этот миг Фу Тинъюнь строго и пристально смотрела на сжавшегося А-Сэня.
— Всё еще думаешь сочинять передо мной сказки? — видя, что А-Сэнь долго молчит, она холодно хмыкнула: — С чего бы это у наложницы Лу вдруг объявились двое незнакомых мужчин? Только не говори, будто ты к этому совсем не причастен!
На слове «двое» она сделала особый упор.
А-Сэнь отвел взгляд:
— Я… я правда ничего не знаю. Все вокруг говорят, что наложница Лу завлекла любовников, но при чём тут я…
— Каких ещё любовников, — Фу Тинъюнь слегка покраснела и тихо пожурила его: — В твои-то годы! Впредь чтоб я не слышала от тебя подобных непристойных слов! — А затем добавила: — В тот день случилась такая буря, весь переулок высыпал на улицу. Кто в здравом уме стал бы перелезать через забор наложницы Лу на глазах у всех? Вернее всего, вы схватили подельников Фэн Даху, а затем нашли способ перебросить их в усадьбу наложницы Лу. Увидев, какая участь постигла Фэн Даху, те испугались: и стражников, которые могли отправить их на каторгу, и родственников Фэн Даху, которые могли отомстить за то, что они не защитили хозяина. Пока здесь находились чиновники, они не смели шелохнуться, а едва стража ушла, кинулись спасаться бегством, уже не думая о том, смотрит кто на них или нет. Ведь пока их не поймали с поличным, даже если управители что-то заподозрят, стоит лишь опираться до последнего — и появится шанс выйти сухими из воды… Ты точно рассчитал ход мыслей этих двух воров и на ходу составил этот план, не так ли?
А-Сэнь не смел вымолвить ни слова и стоял перед ней, опустив голову и нервно скребя носком сапога по кирпичному полу, выдавая своё внутреннее волнение.
— А-Сэнь! — понизила голос Фу Тинъюнь. — Раз ты сумел придумать подобное, значит, ты весьма смышлён. Но задумался ли ты вот о чём: ты перебросил туда сразу двоих мужчин. Невежественные люди, разумеется, охотно поверили в эту сплетню. Но любой, у кого есть хоть капля разума, сразу увидит изъян. Кто станет одновременно принимать двоих…
— А? — А-Сэнь ошеломленно поднял голову и с изумлением уставился на Фу Тинъюнь: — Госпожа…
Прежде он полагал, что Фу Тинъюнь позвала его для личной беседы потому, что посчитала его поступок жестоким, запятнавшим честь женщины… Госпожа Фу всегда отличалась добротой и милосердием, предпочитая оставлять людям путь к отступлению… Ему нравилась госпожа Фу, и он не хотел, чтобы она возненавидела его за подлость. Сердце его сжималось от тревоги. Но теперь, судя по тону госпожи Фу, она лишь журила его за нерасторопность и уязвимость замысла!
Он едва верил собственным ушам.
Глядя на него, Фу Тинъюнь испытывала смешанные чувства — и досаду, и смех.
Досаду — оттого, что этот мальчишка в столь юном возрасте проявил небывалую дерзость и расставил такую ловушку для наложницы Лу. Если бы его заметили, когда он перебрасывал людей… Она-то уже открыто порвала с наложницей Лу, ей всё равно, но вот если бы та, не имея возможности уколоть её лично, выместила злобу на А-Сэне… Ему ведь едва исполнилось десять лет, и если бы Лу вознамерилась лишить его жизни, даже уйдя от опасности, он натерпелся бы беды. А смешно ей было оттого, что, проявляя такую отчаянную смелость в кознях против наложницы Лу, перед самой Фу Тинъюнь мальчик стоял кротким и ласковым, словно котенок.
— Понял ли ты свою ошибку? — нарочито строго спросила она.
Если бы А-Сэнь не уловил её настроения, он не был бы тем смышленым ребенком, к которому Фу Тинъюнь питала такую симпатию.
— Понял, понял! — расплылся он в радостной улыбке и закивал: — Если в следующий раз случится подобное, я переброшу только одного человека! — Он хихикнул: — Я-то думал, чем больше, тем лучше. В детстве я слышал, как ругают распутных женщин, говоря, будто они…
Лицо Фу Тинъюнь мгновенно потемнело.
А-Сэнь вздрогнул, тут же умолк и сжал губы в узкую щелочку, демонстрируя ей своё послушание: мол, я слушаюсь вас и больше не произнесу ни одного бранного слова. Уголки губ Фу Тинъюнь дрогнули; с трудом подавив готовый вырваться смех, она не смогла скрыть теплой улыбки в глубине глаз, которая смягчила строгое выражение лица.
— Что ещё? — голос Фу Тинъюнь стал заметно мягче.
Однако испуганный А-Сэнь не заметил этой перемены. Он укусил палец, напряженно размышляя:
— Ещё… ещё… — и никак не мог взять в толк, в чём же он ещё провинился.
Фу Тинъюнь недовольно хмыкнула.
А-Сэнь мгновенно выпрямил спину, как она всегда требовала, и послушно встал:
— Ещё… ещё… — его глаза беспокойно бегали.
— Ещё ты самовольно изменил мой план и, встретив меня, не признался сразу, — с укором произнесла Фу Тинъюнь. — Если бы я сама не разгадала этот замысел, ты собирался скрывать всё от меня до конца дней?
— Нет-нет! — А-Сэнь замахал руками, но не смог найти ни единого оправдания.
Как и сказала Фу Тинъюнь, он действительно намеревался молчать об этом всю жизнь. Кто же знал, что госпожа Фу так быстро во всём разоблачит его.
— А-Сэнь, я знаю: ты хотел заступиться за меня и наказать наложницу Лу, — искренне и с душой проговорила Фу Тинъюнь. — Наложница Фэн мне чужая, и то, что она помогает своему родному брату, вполне естественно. Но Девятый господин тесно связан с юэцзи Мо, а господин Мо нарочно отправил наложницу Лу ко мне учиться правилам. Она не просто соседка, но и почти ученица. И то, что она помогла наложнице Фэн составить заговор против нас, пренебрегши приличиями, моралью и связью наставницы и ученицы, делает её поступок ещё более низким. Я благодарна тебе за всё, что ты сделал ради меня. Однако дело это крайне серьезное. За спиной Фэн Даху стоит заместитель командующего Лю, а за ним — Сипин-хоу, перед которым даже Инчуань-хоу проявляет почтение. Если мы беремся за подобное, то всё должно быть выполнено безупречно, чтобы никто не смог зацепить нас. Поступив по собственному усмотрению и изменив мой план, ты должен был сразу же обо всём доложить. Тогда мы вместе подумали бы, нет ли в этом изъяна, и если есть — успели бы его исправить или найти другой способ сгладить ситуацию… А так, молча… Вдруг кто-то свяжет происшествие у наложницы Лу с нашей усадьбой? Мы окажемся в бедственном положении. Пойми: если даже я увидела ошибку, другие тоже могут её заметить!
От этих слов у А-Сэня пробежал холодок по спине, и он поспешно произнес:
— Госпожа Фу, это моя вина. Впредь я никогда ничего не стану от вас скрывать.
Едва он договорил, снаружи донесся шум женских голосов.
А-Сэнь замер, а Фу Тинъюнь уже распорядилась:
— Поди взгляни, что там происходит!
Он отозвался и выбежал за дверь.
- Даосское одеяние с символами Инь-Ян и Восьми триграмм (阴阳八卦图道袍 / yīnyáng bāguà tú dàopáo) — ритуальное облачение даосских священнослужителей (даопао) с изображением древнекитайских космологических символов: Великого предела (Инь-Ян) и восьми триграмм (багуа), используемое во время молебнов и обрядов изгнания нечисти.
↩︎ - Меч из персикового дерева (桃木剑 / táomù jiàn) — священный атрибут в даосизме. Считается, что древесина персика обладает естественной светлой энергией (Ян) и способна изгонять злых духов, разрушать темные чары и очищать пространство.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
