Цзян-ши вздрогнула и в ужасе огляделась по сторонам.
— Сы-яту, как ты здесь оказалась!
Цинъюань неспешно помахивала своим круглым веером.
— Только что я испачкала платье и ходила переодеться. Я, как раз собиралась идти вперед, не ожидала встретить здесь Шэньцзы. Почему Шэньцзы не на пиру, что вы здесь делаете?
Сердце Цзян-ши гулко забилось. Хотя какая-то девчонка и не представляла особой угрозы, если она передаст эти слова Ху-фужень, то всем будет неловко.
— Наша Тайтай выронила платок, я как раз собираюсь вернуться за ним, — видя, что Цзян-ши молчит, служанка рядом поспешила ответить за хозяйку.
Цзян-ши в таких делах была человеком прямым, настоящий муж сам отвечает за свои поступки1. Раз уж восемь ушей слушают2, нет нужды разыгрывать очную ставку и портить всем приличия. Она посмотрела на Цинъюань.
— Сколько из сказанного ранее слышала Сы-гунян?
Цинъюань улыбнулась.
— Слышала только, «Мужчинам быть рабами, женщинам, блудницами»3… Как раз собиралась спросить Эр-шэньцзы, какой же это невежа посмел обидеть вас?
Цзян-ши почувствовала еще большую вину, она едва могла поверить, что эти слова сорвались с ее собственных губ. Будь это раньше, она бы не испугалась. Какой бы грозной ни была Ху, пока Да-лaoe нет дома и у нее нет мужской опоры, она бы не посмела ничего предпринять. Но, теперь все иначе. Да-лaoe вернулся, да еще в чине военачальника эрпинь. Столько лет он проливал кровь на полях сражений, рубил головы, словно играл в кости, если он разгневается, с ним ни за что не совладать.
Чем больше она об этом думала, тем больше пугалась. Она гневно уставилась на Цинъюань.
— Сы-гунян еще дитя, такими словами нельзя бросаться впустую. Ты вернулась в семью Се совсем недавно и не знаешь, что правила в этом доме строгие. Одна ошибка, и навлечешь на себя беду. Лучше пусть в одно ухо влетит, а в другое вылетит.
Цинъюань молчала, лишь с улыбкой смотрела на нее. От этого взгляда у Цзян-ши онемел язык, и она с суровым лицом произнесла.
— Чего ты улыбаешься? Вечно у тебя эта улыбка на лице. Чем больше человек улыбается, тем больше у него на уме всяких хитростей.
После этих слов Цинъюань перестала улыбаться и с досадой ответила.
— Если при встрече со старшими не улыбаться, неужели нужно плакать? Шэньцзы, не гневайтесь, я просто не стану никому передавать эти слова.
Хотя она и пообещала, Цзян-ши все равно была неспокойна. Она уже хотела уйти, но замялась, подозрительно косясь на нее.
— Раз уж не собираешься говорить, так и похорони это в своем животе. Зачем тогда было показываться мне на глаза?
— Потому что я понимаю сердце Эр-шэньцзы, — Цинъюань не сдержалась и снова слегка улыбнулась. — Эр-шэньцзы, человек прямой и не выносит этих речей с запрятанными колючками. Просто Эр-шу пострадал из-за своего места в порядке рождения. Если бы в свое время рекомендовали Эр-шу, то характер Эр-шэньцзы больше подходил бы супруге генерала. По правде говоря, я очень завидую такому нраву, как у Эр-шэньцзы, а не как у меня, во всем осторожничать и всем раздавать улыбки.
Цзян-ши всегда недолюбливали, и среди младшего поколения не было никого, кто хотел бы проявить к ней уважение. Услышав слова Цинъюань, она вдруг почувствовала, что этот ребенок тоже по-своему жалок, имея законное происхождение, она вынуждена жить в семье Се на птичьих правах. К тому же Цинъюань задела самую болезненную рану в ее душе. Она всегда считала, что, если бы Эр-лаое занял ту вакансию, они бы не жили сейчас, словно облепленные грязью воробьи. Поэтому она решила высказаться открыто и фыркнула.
— Эта твоя законная мать, совсем не человек. Хоть ты и не ею рождена, но все же зовешь ее матерью, она не должна была так жестоко с тобой обходиться.
Баосянь, уловив момент, добавила тихим голосом.
— Эр-тайтай совершенно права, но ничего не поделаешь, между законными и рожденными от наложниц — небо и земля… Недавно слышала, что лаотайтай и тайтай хотят сосватать Эр-гунян за Даньян-хоу ди-цзы. Вот уж правда, кто-то гибнет от засухи, а кто-то от наводнения4. Если это случится, наша тайтай еще больше расцветет, словно добавит цветов на парчу5.
— Даньян-хоу ди-цзы? — Цзян-ши была поражена. — Как она только смеет о таком думать? Видимо, на душе у нее неспокойно, дом Кайго-бо предпочел взять в жены рожденную от наложницы, а не их законную гунян. Вот она и затаила обиду, теперь ей непременно нужно выдать Эр-гунян за кого-то еще более знатного, чтобы успокоиться, — вспомнив двух своих дочерей, чьи мужья были сущими грязными кошками, она подумала, что если род Ху породнится с такой семьей, то и вовсе начнет смотреть на людей пупком6. Она скривила губы в усмешке. — Эта Эр-гунян крайне язвительна, слова доброго не скажет. На лице у нее написано, что счастья ей не видать. И она еще мечтает попасть в семью Даньян-хоу? Посмотрим, хватит ли ей на это судьбы.
Сказав это, она не стала задерживаться и, покачиваясь, скрылась в конце прохода вместе со служанкой.
Цинъюань обернулась и улыбнулась Баосянь.
— Пойдем.
Баосянь подхватила ее под руку, и они медленно направились в другую сторону, не переговариваясь, но понимая друг друга без слов. Девушкам, живущим в покоях, нелегко выйти за ворота усадьбы, они не так свободны в передвижениях, как хозяйки дома. Такая женщина, как Цзян-ши, всегда завидовала старшей ветви семьи. Узнав о тайных планах, она не упустит случая вставить палки в колеса.
Хозяйка и служанка, как ни в чем не бывало отправились в главный зал, чтобы присоединиться к общему веселью. Лаое редко бывал дома, поэтому, разумеется, устроил пир для гостей. Мужчины и женщины расположились отдельно, разделенные небольшим двориком, гости-мужчины на востоке, гостьи-женщины на западе. Когда Цинъюань вошла, знатные женщины в зале разбились на небольшие группы и вели беседы. Цинхэ только что вышла из круга фужэнь и, увидев ее, направилась навстречу, слегка кивнув в сторону востока.
— Сяо хоу-е тоже пришел.
Услышав ее слова, Цинъюань невольно бросила взгляд на восток. Цинхэ улыбнулась.
— Это как с вазой, пока она стоит там для украшения, на нее приятно смотреть, но ты никогда не думаешь забрать ее в свою комнату. Но если вдруг кто-то врывается и с криками требует забрать ее себе, не кажется ли тебе, что эта ваза стала лучше, чем прежде?
Цинъюань отвела взгляд, подумав, что в этих словах есть доля правды. Дело не в том, что ваза хороша, просто не хочется отдавать ее тому, кто так шумит.
Но, на словах она все же ответила уклончиво.
— О чем это говорит Да-цзецзе!
Цинхэ улыбнулась, но ничего не ответила.
При посторонних Цинжу умело скрывала свою спесь. Она безмолвно сидела подле матери, подобно отрешенной от мира вазе гу в форме красавицы7. Среди гостий были высокопоставленные фужэнь, и в этом кругу было крайне важно иметь доброе имя, так что быть законной дочерью тоже непросто. Цинъюань и Цинхэ держались свободнее, они устроились в углу и неспешно переговаривались, время от времени поглядывая в окно. Небо было серым, кажется, собирался дождь.
И действительно, после полудня зарядил мелкий дождик, весенняя влага омыла зелень банановых деревьев в саду. В такое время родственникам и друзьям было особенно привольно, и они собрались вместе, чтобы решить, как развлечься. В покоях служанки уже накрыли столы для азартных игр. После недолгих уговоров фужэнь чинно заняли свои места. Цинъюань посмотрела, как сестры сыграли две партии в шуанлу, и почувствовала, что ее клонит в сон. Она поспешно удалилась в соседнюю комнату и, прикрыв рот ладонью, осторожно зевнула.
Когда она вновь подняла глаза, они были затуманены влагой. Приглядевшись, она заметила за узорчатым окном человека, который смотрел на нее с полуулыбкой. Цинъюань вздрогнула и на мгновение оцепенела, досадуя на то, что не заметила постороннего взгляда. Тот же вежливо обратился к ней.
— Сы-мэймэй.
Это обращение прозвучало особенно нежно, его стоило бы еще не раз посмаковать на кончике языка. Будь это раньше, она бы, скорее всего, просто улыбнулась в ответ. На этот раз, немного подумав, она все же встала и присела в глубоком поклоне.
— Сань-гунцзы тоже здесь.
Ее готовность заговорить очень обрадовала Ли Цунсиня. Он улыбнулся через окно.
— Сы-мэймэй, не нужно церемоний. Впредь зови меня Сань-гэ… или Чуньчжи, если хочешь.
Он был человеком мягким, и его улыбка всегда казалась исполненной чувств. Цинъюань смотрела на него и втайне рассуждала, этот человек совсем не вызывает неприязни. Возможно, как и говорила Цинхэ, когда на него никто не претендует, он кажется обычным, но стоит начаться борьбе, как он мгновенно превращается в сокровище.
На самом деле в отношениях между мужчиной и женщиной легко понять, есть ли у человека к тебе интерес. Хотя Цинъюань и была простодушной, она смутно догадывалась об этом. Он приходил два раза подряд и всякий раз выкраивал минутку, чтобы поприветствовать ее. Она все понимала, но на душе было смятение, с чего все началось? Не может же это быть любовью с первого взгляда?
Она помедлила и застенчиво улыбнулась.
— Я все же буду звать вас Сань-гунцзы… Почему вы не играете со всеми, а пришли сюда?
— О, — отозвался он. — Они играют в чуйвань. Я немного прошелся после игры и случайно забрел сюда… Не ожидал, что Сы-мэймэй тоже здесь.
Цинъюань посмотрела на галерею. Из Восточной усадьбы сюда вел лишь один путь, и на время пира в середине намеренно установили ширмы, чтобы гости-мужчины случайно не зашли на женскую половину. При нынешней погоде, на улице шел дождь, и чтобы оказаться здесь, ему пришлось бы идти под дождем, попадая под капли, падающие с карнизов. Так что, это никак не могло быть «случайной прогулкой».
Ее ясные прекрасные глаза переместились на его плечи. Ли Цунсинь, понимая, что ложь не удалась, неловко улыбнулся и стряхнул капли дождя с одежды.
— Сы-мэймэй пила вино в полдень?
Цинъюань отрицательно покачала головой.
— А, что?
Он полушутя ответил.
— Лицо немного покраснело.
Цинъюань опешила, раздосадованная его поддразниванием, и положила руку на деревянный шест, подпиравший окно, показывая, что собирается его закрыть.
— Не надо! — поспешно воскликнул он и протянул маленькую резную шкатулку, покрытую красным лаком. — Это эхуансу8, приготовленные на нашей кухне. Хотел отдать тебе сразу, как пришел, но все не представлялось случая.
Цинъюань опустила взгляд на шкатулку, колеблясь, стоит ли ее принимать, и пробормотала.
— На нашей кухне тоже умеют готовить сладости, незачем было везти их специально для меня.
— В каждом доме свой вкус, возьми.
Он снова протянул шкатулку. В этот момент капля дождя с карниза упала ему на волосы и долго стекала к виску. Это щекочущее ощущение заставило его поморщиться. Он поднял руку, чтобы вытереть ее, и в этом простом движении было столько юношеской искренности.
Цинъюань в конце концов приняла подарок и с улыбкой сказала.
— Благодарю. Сестры тоже здесь, я поделюсь с ними.
Ли Цунсинь согласился. Он хотел сказать что-то еще, но вдруг услышал, как на востоке кто-то зовет Чуньчжи. У него не оставалось выбора, и он лишь бросил Цинъюань.
— Я возвращаюсь. Через пару дней приду навестить тебя.
Сказав это, он под дождем обогнул ширму и скрылся в Восточной усадьбе. Последние слова о том, что он придет через пару дней, упали, словно капли в воду, расходясь кругами по поверхности.
Цинъюань посмотрела вниз, шкатулка все еще хранила тепло его тела, должно быть, он все это время держал ее при себе. Она выдвинула ящичек, печенье эхуансу внутри было сделано очень искусно, каждое размером с подушечку пальца. Они были аккуратно уложены рядами, на вид штук двадцать-тридцать.
— Ой, а Сы-мэймэй-то у нас счастливица! — это «ой» из уст Цинжун прозвучало особенно тонко и протяжно.
Цинъюань про себя отметила, что дело плохо. Обернувшись, она и впрямь увидела двух сестер, стоявших в дверях.
Цинжу выглядела точь-в-точь как соперница при встрече. Присутствие посторонних гостей мешало ей выругаться, но ее взгляд, подобно ножу, казалось, готов был наносить кровавые раны. Цинжун подливала масла в огонь, словно боясь, что мир не рухнет. Она взглянула на галерею за окном.
— Кто это был? Не Сяо хоу-е ли из семьи Ли? Должно быть, принес Сы-мэймэй залог любви!
Слова заставили ярость Цинжу разгореться с новой силой. Она не сдержалась и, стиснув зубы, прошипела.
— У Сы-мэймэй и впрямь ловкие методы. Повезло тебе, что твоя мать рано умерла. Если бы она прожила еще несколько лет, то ты бы окончательно опозорила лицо семьи Се.
На их злобные речи Цинъюань поначалу растерялась, но вмиг успокоилась и с улыбкой произнесла.
— Сестры, вы ошибаетесь, это всего лишь коробочка с угощением…
Не договорив, она увидела через их плечи, что Ху-фужэнь в сопровождении лаотайтай и чжичжоу-фужэнь, как раз выходят из-за складных дверей. Она открыла шкатулку и поднесла ее к лицу Цинжу, тихо сказав.
— Это эхуансу, которые принес Сяо хоу-е, он просил угостить сестер.
Гнев Цинжу вспыхнул сильнее, ей показалось, что Цинъюань просто хвастается перед ней. Хотя печенье в шкатулке выглядело изысканно, оно нестерпимо резало ей глаза. Она плюнула.
— Кому нужна твоя притворная щедрость! — и взмахнула рукавом, выбивая шкатулку из рук. Печенье, похожее на шахматные фигурки, рассыпалось и покатилось по всему полу.
____________________________________
- Настоящий муж сам отвечает за свои поступки (好汉做事好汉当, hǎohàn zuòshì hǎohàn dāng) — идиома, означающая готовность нести полную ответственность за свои деяния. ↩︎
- Восемь ушей слушают (八个耳朵听着, bā gè ěrduǒ tīngzhe) — метафора, означающая риск того, что разговор будет подслушан посторонними. ↩︎
- Мужчинам — быть рабами, женщинам — блудницами (男的做奴，女的做娼, nán de zuò nú, nǚ de zuò chāng) — проклятие, предрекающее позор и бесчестие всему роду. ↩︎
- Кто-то гибнет от засухи, а кто-то — от наводнения (旱的旱死，涝 de lào sǐ) — образное выражение, описывающее крайнюю несправедливость, когда у одних нет самого необходимого, а у других — излишество. ↩︎
- Добавлять цветы на парчу (锦上添花, jǐn shàng tiān huā) — делать и без того прекрасное или успешное еще лучше. ↩︎
- Смотреть на людей пупком (拿肚脐眼看人, ná dùqíyǎn kàn rén) — крайне высокомерно относиться к окружающим. ↩︎
- Сосуд гу в форме красавицы (美人觚, měirén gū) — изящная китайская ваза с тонким «станом», форма которой напоминает женскую фигуру. ↩︎
- Эхуансу (鹅黄酥, éhuáng sū) — традиционное китайское печенье «гусиный пух», отличающееся нежно-желтым цветом и хрупкой, рассыпчатой текстурой. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
