— Неужели вы и Даньян-хоу гунцзы действительно на этом остановитесь? — тихо спросила Баосянь.
Цинъюань ответила.
— Мы никогда и не делали шагов навстречу, так о каком «остановиться» может идти речь? Лаотайтай в одном права, он человек высокого положения, нам с ним не по пути. Я в будущем хочу найти того, кто будет заботиться о моем тепле и холоде, а он не такой. Сегодня он по неосторожности поставил меня в неловкое положение, завтра по неосторожности заставит другую гунян заблуждаться, ну куда это годится? Поэтому нельзя на это соглашаться… хоть сейчас он и проявляет искреннее рвение, все равно нельзя. Семья Се еще не дошла до полного краха, а усадьба хоу уже не считается с достоинством людей. Что же будет со мной в их доме, если мы и впрямь однажды разоримся?
Она видела все настолько ясно, что совсем не походила на тех гунян, что стремятся вырваться из нынешних бед, используя замужество как единственный выход. Баосянь успокоилась и с улыбкой сказала.
— На самом деле не обязательно отвечать категоричным отказом, можно ведь признать его своим гэгэ.
Цинъюань фыркнула.
— Ни один из моих собственных гэгэ и в грош меня не ставит, а я буду надеяться на чужого? Эти «гэгэ» и «мэймэй», вещь двусмысленная. Если бы не было этого чувства, то не стоило бы использовать это как ширму, заставляя людей терять покой. К чему такие мучения?
Баосянь просто не знала, что ей и сказать, лишь охнула.
— Сколько же ума должно быть у будущего гуе, чтобы он смог удержаться рядом с гунян? Гунян видит все слишком ясно, а ведь это тоже не всегда хорошо. В этой жизни только тем, кто живет в тумане, спится спокойно.
Цинъюань посмотрела на далекое небо, облака отразились в глубине ее глаз. Она расслабила брови и, улыбнувшись, произнесла.
— Я скорее предпочту умереть трезвой, чем жить в тумане. Много ли в этом мире по-настоящему счастливых людей среди тех, кто живет в неведении? Великая мудрость кажется глупостью1, но окружающие принимают таких людей за дураков.
Наконец все приготовления перед отъездом были завершены. Лаотайтай специально выделила два дня, чтобы домочадцы могли попрощаться с родными и друзьями. Ради сохранения лица уезжали не спеша, чтобы никто не заподозрил, будто они отправляются в Ючжоу под надзор. Семья запрягла нарядные повозки, одежда и мелкие вещи плотно заполнили десятки ящиков. Когда же повозки были нагружены, на них водрузили флажки и отправились в путь.
Лошади цокали копытами. В первой повозке ехал Эр-лаое. Се Сюнь и Цзян-ши приподняли занавеску, глядя на усадьбу, в которой прожили больше десяти лет, и в их сердцах поселилась тоска.
— Все труды напрасны, — Цзян-ши утирала слезы платком. — Комнаты, за которые мы в свое время так воевали, что искры летели, теперь под замком, и Железный генерал охраняет ворота2. Мы уже в возрасте, а должны менять место, снова искать пути… Скажи, разве мы не жалки?
Эр-лаое смотрел на вещи проще.
— Разве человек не может выжить в любом месте? В Ючжоу у нас старое поместье, домов там, как облаков в небе. Ты все еще боишься, что лаотайтай не разделит с нами имущество? Даже лучше, если не разделит, будем жить все вместе, есть из общего котла, и не придется самим вести хозяйство и добывать средства к существованию.
В этом была доля правды. Когда в свое время они с шумом разделили хозяйство, вторая ветвь получила весьма внушительную сумму денег, но отец с сыном тратили их день и ночь. Теперь лавки, поместья и земли распродавались одна за другой. Перед самым отъездом Эр-лаое все еще оставался должен посторонним людям несколько тысяч серебром. Боясь гнева лаотайтай, Цзян-ши пришлось втайне отдать одно из поместей в залог, иначе сегодня они вряд ли смогли бы уехать со спокойной душой. Вкусив горечь раздельного проживания, она поняла, что лучше уж было без головы и без мозга3 смешаться со всеми, тех, кого она не могла обуздать, усмирила бы лао-тайтай, и проблем было бы куда меньше.
Сначала Цзян-ши была полна негодования, но, сменив ход мыслей, приободрилась, охнула и вытянула ноги. Только она собралась насладиться отдыхом, как снаружи послышался шум. Откинув занавеску, она увидела молодого гунцзы, который преградил путь одной из повозок и через занавеску разговаривал с тем, кто сидел внутри.
Цзян-ши толкнула Эр-лаое ногой.
— Кто это? Не Сань-е ли из семьи Даньян-хоу?
Се Сюнь высунул голову наружу.
— Именно он. Кого это он пришел провожать? Если бы мы не переезжали всем домом в Ючжоу, это была бы поистине блестящая партия.
Тем временем Цинъюань сидела в повозке, ее круглое лицо сияло по-детски озорной улыбкой.
— Благодарю Сань-гунцзы за проводы. На этом и простимся, надеюсь на встречу в будущем.
Ли Цунсинь от природы был белокож, но сейчас то ли от солнца, то ли от излишней спешки на его щеках проступил румянец. Одной рукой он придерживал раму окна ее повозки и настойчиво говорил.
— Путь от Хэнтан до Ючжоу долог и труден, Сы-мэймэй должна беречь себя в дороге. У меня в Ючжоу есть несколько старых знакомых, мы в очень хороших отношениях. Если у мэймэй возникнут трудности, ты вполне можешь обратиться к ним, — с этими словами он протянул ей лист бумаги. — Стоит лишь упомянуть обо мне, и они все поймут, никто не станет чинить мэймэй препятствий.
Цинъюань приняла бумагу и на мгновение почувствовала вину перед этим Сяо хоу-е.
— Боюсь, я не смогу отплатить за доброту Сань-гунцзы, — улыбнулась она, в ее глазах на миг вспыхнул свет, она, опустив ресницы и сжимая бумагу, добавила. — В любом случае, благодарю! Если когда-нибудь Сань-гунцзы приедет в Ючжоу…
Ли Цунсинь ответил, что приедет.
— Мэймэй, поезжай первой. Месяца через два я тоже отправлюсь в Ючжоу и тогда непременно найду тебя.
Цинъюань немного удивилась, но после этого вновь успокоилась, с улыбкой кивнула и жестом велела Баосянь опустить занавеску.
Повозка снова тронулась, край бумаги в руке стал горячим. Чуньтай то и дело поглядывала на ее руки, и Цинъюань развернула листок. На позолоченной бумаге каллиграфическим почерком был выписан ряд должностей и имен чиновников: Шаншу лецао шилан Лю Шуан, Шанци дувэй Лу Яньчжао, Сюаньвэй цзянцзюнь Сюй Инь, Дяньцяньсы души Шэнь Чэ.
Чуньтай ничего не смыслила в запутанных чиновничьих рангах и с недоумением произнесла.
— Этот Сань-гунцзы ведет себя странно. Написал этих людей, неужели, если что-то случится, мы и впрямь пойдем их искать?
Цинъюань же понимала замысел Ли Цунсиня, это действительно было проявлением его заботы.
— Все они чиновники, ведающие тюрьмами и военными делами. Если вдруг с лаое что-то случится, они смогут спасти жизнь.
Услышав это, Чуньтай поспешно забрала листок, бережно спрятала его в шкатулку для косметики и пробормотала.
— Тогда нужно хранить его очень надежно, ведь это наш оберег для спасения жизни.
Баосянь вздохнула.
— Этот Сань-гунцзы… истинно жаль.
Если и было жаль, то это чувство, возникшее после того как они разминулись, превратилось в крохотную болячку, ее не видно, но стоит коснуться, и становится больно.
Однако, позже, тоска рассеялась из-за тягот долгого пути. Бесконечная дорога, один перегон за другим. В пути Цинъюань исполнилось пятнадцать лет, и лаотайтай устроила для нее простую церемонию цзицзи. Тем вечером, остановившись на почтовой станции, Баосянь помогла Цинъюань переодеться в верхнюю одежду с облачным узором и длинную юбку с цветочным орнаментом, а лаотайтай заколола ей волосы шпилькой-цзи. Ребенок, еще недавно носивший детские пучки, отныне стал взрослой гунян. Странно, сменилась лишь прическа, а казалось, будто она повзрослела за одну ночь.
Лаотайтай смотрела на нее и с чувством проговорила.
— Младшая из гунян в нашей семье тоже стала взрослой. Я видела, как каждая из вас проходила обряд цзицзи, и еще помню, как когда-то сама впервые укладывала волосы. В мгновение ока пролетели десятилетия.
Пожилые люди склонны сокрушаться о быстротечности времени, молодым же оно кажется слишком медленным. Все те, кто несколько дней назад повесил нос из-за переезда, постепенно освоились, и обстановка стала оживленной. Ху-фужэнь с улыбкой сказала.
— Какое же счастье, у Лаотайтай полон дом детей и внуков. Сы-яту у нас самая младшая, и теперь, когда даже она прошла обряд цзицзи, Лаотайтай в будущем сможет наслаждаться заслуженным покоем.
Цинъюань почтительно поклонилась лаотайтай, а затем поприветствовала Ху-фужэнь, дядю и тетушек. По правилам, среди инян в доме лишь Лянь-инян, мать Цинхэ, была благородного происхождения и требовала отдельного поклона, перед Мэй-инян, бывшей служанкой, соблюдать строгий этикет было необязательно. Но Цинъюань не стала делать исключений, она, как полагается, подошла и к Мэй-инян. Принять поклон в такой обстановке было проявлением огромного уважения. Мэй-инян поначалу была холодна, но увидев, что девушка считается с ней, почувствовала себя польщенной.
— Ох, гунян, прошу, не нужно церемоний, — Мэй-инян поднялась и сделала вид, что поддерживает ее, с улыбкой она добавила. — Гунян так внимательна, что мне даже неловко.
Цинъюань улыбнулась.
— При инян находятся два гэгэ, ваши заслуги велики. Обычно у меня нет возможности быть ближе к инян, но сегодня мой день цзицзи, и раз инян пришла стать свидетелем, мне надлежит поклониться вам.
Голос ее звучал нежно, но глаза в свете свечей выражали ясное понимание мира. Мэй-инян поспешно вынула из своих волос нефритовую шпильку с цветами сливы и вколола ей.
— Это Лаое подарил мне на тридцатилетие. Раз гунян помнит обо мне, то и я добавлю украшение к вашему наряду, гунян должна обязательно его принять.
В комнате, полной людей, у каждого был свой расчет. Цинъюань намеренно сблизилась с Мэй-инян, чтобы показать это Ху-фужэнь. Сердце Ху-фужэнь было далеко не таким широким, каким казалось на первый взгляд. Стоило ей заподозрить их в сговоре, как страх породил бы недовольство самой Мэй-инян.
Мэй-инян же воспользовалась случаем с подарком, чтобы возвысить себя. У нее было два сына, припрятанных денег тоже накопилось, так что такую безделицу она могла себе позволить. А вот Ху-фужэнь, главная жена и законная мать, что подарила она на совершеннолетие гунян? Если подарок окажется скромнее, чем у инян, над ней будут смеяться всю жизнь.
И действительно, взгляды всех присутствующих обратились к Ху-фужэнь. Женщины больше всего любят подобные забавы, наблюдая со стороны, чтобы скрасить скуку путешествия.
Но, Ху-фужэнь была крайне проницательна. Пробыв главной хозяйкой дома больше двадцати лет, она не могла не иметь защиты от подобных уловок. Она улыбнулась. Простая серебряная шпилька в ее левом рукаве, видимо, не пригодится, поэтому она достала из правого рукава парчовую коробочку, открыла ее и протянула Цинъюань.
— Это мой скромный дар. Поздравляю гунян с обрядом цзицзи, пусть в будущем все твои желания исполняются, а жизнь будет полна счастья и богатства.
Цинъюань присела в глубоком поклоне.
— Благодарю, матушка.
Баосянь шагнула вперед и приняла подарок. Закрыв крышку, она успела разглядеть изящную золотую шпильку, украшенную перьями зимородка и жемчугом.
Пока они мерились силами, Цинъюань лишь с улыбкой наблюдала. В душе она прекрасно понимала, если бы не щедрый подарок Мэй-инян, Ху-фужэнь хоть и не стала бы отделываться пустяком, но и не проявила бы такой щедрости. Она даже предугадала, что в тех широких рукавах было заготовлено два варианта подарка, на случай любого ветра. В этот раз Ху-фужэнь понесла убытки и наверняка за спиной будет скрежетать зубами, проклиная ее за то, что ей так легко все досталось.
Но, это не имело значения. Чем сильнее они враждовали втайне, тем выгоднее это было Цинъюань. Она также была уверена, даже если лаотайтай и была недовольна поклоном Мэй-инян, она не найдет к чему придраться. Ведь Чжэнлунь и Чжэнцзюнь, родные внуки лао-тайтай, и если она выскажет недовольство по поводу почтения к их матери, это будет означать пренебрежение к Эр-е и Сань-е. На такую глупость лаотайтай никогда не пойдет.
Цзян-ши, наблюдая за этим, наконец, все поняла и по возвращении сказала Эр-лаое.
— Из всех четырех сестер самая младшая, самая опасная.
Эр-лаое вдохнул табака, звонко чихнул и высморкался.
— Десятилетняя желтоволосая девчонка4, что в ней опасного?
Мужчины не понимали тонкостей жизни во внутренних покоях. Семья Се поколениями была военной, военачальники на поле боя действовали открыто, но за дверями усадьбы людей убивали, не видя крови5, и это было куда опаснее.
Цзян-ши все еще помнила тот случай, когда она жаловалась и наткнулась на эту Сы-гунян. Кажущееся бесхитростным дитя искренне сокрушалось о несправедливости ко второй ветви и так подстрекало ее, что она сама, по собственной воле, отправилась к чжичжоу-фужэнь и разрушила ее планы выдать Эр-гунян замуж. Ей уже столько лет, и осознать постфактум, что она послужила оружием в руках пятнадцатилетнего ребенка, это чувство трудно описать. Пытаться с ней посчитаться бесполезно, ведь она никогда прямо не говорила, что нужно делать. И эта горечь от осознания собственной беспомощности могла свести с ума.
Вот так вся семья и въехала в Ючжоу, подозревая друг друга, остерегаясь друг друга, сохраняя мир лишь на лицах, но не в душах.
Старая усадьба в Ючжоу действительно оказалась, как и говорила лаотайтай, еще величественнее той, что была в Хэнтане, Шэнчжоу. Она была дарована предкам за воинские заслуги, расширена и отремонтирована по указу императора, за десятилетия она стала весьма внушительной даже для Ючжоу, где знати было в избытке.
Когда повозки остановились, все начали выходить. Ожидалось, что их встретят слуги, охранявшие усадьбу, но действительность несколько отличалась от ожиданий.
Слуги были, и они действительно ждали снаружи, но кроме них у ворот прохаживались люди из Дяньцяньсы в богатых одеждах и доспехах. Увидев, как Се лаотайтай сошла с повозки, один дутоу шагнул вперед, сложил руки в приветствии и бесстрастно произнес.
— Се лаотайцзюнь, ваш путь был труден. Я, тунъиньгуань6 в подчинении Дяньшуая, прибыл по его приказу, чтобы устроить в резиденции Цзеши Лаотайцзюнь и всех почтенных членов семьи.
______________________
- Великая мудрость кажется глупостью (大智若愚, dà zhì ruò yú) — чэньюй, описывающий человека, который скрывает свои таланты и не кичится ими. ↩︎
- Железный генерал охраняет ворота (铁将军把门, tiě jiāng jūn bǎ mén) — образное выражение, означающее, что на дверях висит замок. ↩︎
- Без головы и без мозга (无头无脑, wú tóu wú nǎo) — действовать не раздумывая, безрассудно. ↩︎
- Желтоволосая девчонка (黄毛丫头, huáng máo yā tou) — пренебрежительное обозначение маленькой или неопытной девочки. ↩︎
- Убивать людей, не видя крови (杀人不见血, shā rén bù jiàn xuě) — действовать крайне жестоко, но скрытно или изощренно. ↩︎
- Тунъиньгуань (通引官) — это чиновник по пересылке документов или рассыльный служащий в государственных учреждениях эпохи Сун (960–1279 гг.). ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
