Из семьи Чэнь в Ваньпине вестей пока не поступало.
Когда Гу Цзиньчао приехала, ей помогли спуститься из повозки. Она взглянула на чёрные лакированные створки врат Зала Муси, и ей показалось, будто прошла целая вечность.
Войдя внутрь, она увидела Юйчжу, Цайфу и остальных. Они ждали её, и их глаза были полны слёз. Цайфу, самая сдержанная из всех, глубоко вздохнула и негромко произнесла:
— Фужэнь, сначала примите ванну. Я уже велела приготовить горячую воду!
Тун-мама то и дело вытирала слёзы: главное, что она смогла вернуться!
Гу Цзиньчао не меняла одежду несколько дней и чувствовала себя неуютно.
Она кивнула, и Цайфу отправилась распорядиться, чтобы служанки принесли горячую воду.
Гу Цзиньчао беспокоилась о ребёнке. Войдя в Западную комнату и не увидев там Чансо, она сразу заскучала по нему. Она подозвала Сюцюй и спросила:
— Как маленький шао-е в эти дни? Где он сейчас?
Сюцюй слышала от Юйчжу о пережитых опасностях и тоже очень за них боялась. С покрасневшими от слёз глазами она ответила:
— Маленький шао-е в эти дни был неспокоен, по ночам постоянно плакал, даже кормилица не могла его унять. Только что он поел молока и уснул, сейчас он в оранжерее.
Гу Цзиньчао пошла в оранжерею навестить его — он и вправду спал. Она осторожно поцеловала его в щёчку и тихо вышла.
Цайфу уже приготовила деревянную кадку, розовую эссенцию и полотенца. Она ждала, когда Гу Цзиньчао пойдёт мыться.
Она полностью вымылась, переоделась в синее бэйцзы из ханчжоуского шёлка с узором «баочжу» и светлую юбку. Присев отдохнуть на кровать лохань, она подставила голову под гребень Цайфу, которая прядь за прядью расчёсывала её волосы. Затем, макая гребень в стоящую рядом стеклянную чашу с цветочной росой, служанка приглаживала её локоны.
Такие привычные мелочи заставили её почувствовать, что она действительно вернулась к прежней жизни.
Будто похищения никогда и не было.
Приведя волосы в порядок, Гу Цзиньчао позвала Тун-мама и спросила, что произошло за те дни, пока её не было.
Тун-мама рассказала всё в подробностях:
— …Сань-е, узнав, что с вами случилась беда, немедленно взял людей и отправился вас спасать. Мне он велел во что бы то ни стало присматривать за Залом Муси. Новость о возвращении Юйчжу с маленьким шао-е скрыть было невозможно, ведь он ещё совсем мал и, лишившись вас, проплакал всю ночь. Тогда сань-е велел мне говорить всем, будто маленького шао-е отправили обратно в Дасин пораньше, потому что в Баоди ему не подошёл климат. О том же, что с вами что-то стряслось, знаем только мы…
Гу Цзиньчао, услышав, что Чансо рыдал напролёт всю ночь, невольно почувствовала острую боль в сердце.
Она снова спросила Тун-мама:
— Мама интересовалась?
Тун-мама ответила:
— Она велела мне один раз принести маленького шао-е к ней, покормила его кашей на козьем молоке, но больше ничего не говорила.
— Вторая фужэнь что-нибудь говорила? — спросила Гу Цзиньчао.
Тун-мама замялась:
— Ничего особенного, она лишь заходила однажды навестить маленького шао-е. Я сослалась на то, что он спит, и не стала его выносить, лишь угостила её чаем.
Гу Цзиньчао с облегчением вздохнула и велела Цайфу принести её привычные украшения.
Она только что вернулась и должна была навестить Чэнь-лаофужэнь, чтобы пожелать ей здоровья.
Когда она пришла, Чэнь-лаофужэнь как раз прогуливалась по крытой галерее, опираясь на руку Чжэн-момо. Она совершенно не знала о случившемся с Гу Цзиньчао и выглядела бодро. Улыбаясь, она пригласила Гу Цзиньчао сесть и подала ей чашку чая из листьев лотоса.
— В последнее время я пью этот чай из листьев лотоса. Говорят, он унимает жар в лёгких. Вкус вполне сносный, разве что чуть более пресный, чем у обычного чая.
Гу Цзиньчао сделала глоток и осведомилась о здоровье Чэнь-лаофужэнь.
Обычные слова приветствия.
Чэнь-лаофужэнь, прищурившись, улыбнулась:
— Старость пришла, и болячек стало больше. Эх, то лучше, то хуже, ты не бери в голову! Хорошо ли ты провела время в Баоди? Даже Чансо отправила назад раньше срока. Цзи Уши всегда была дамой остроумной, мне с ней тоже было очень приятно общаться.
Гу Цзиньчао выросла в семье Цзи, знала там каждый уголок, и ничего нового для неё там быть не могло.
Жаль только, что подарки, которые она везла для Чэнь-лаофужэнь, остались на почтовой станции в Баоди.
Гу Цзиньчао с улыбкой сказала:
— Чансо отправили обратно из-за того, что ему не подошёл климат. А вот у Сюань-цзе-эр дела идут неплохо, слышно, что она в тягости.
Чэнь-лаофужэнь очень обрадовалась и, закивав головой, промолвила:
— Вот и славно!
Спустя некоторое время пришли Ван-ши и Гэ-ши для утреннего приветствия. Увидев, что Гу Цзиньчао вернулась, обе обрадовались, и разговор затянулся.
Чэнь-лаофужэнь спросила Гэ-ши:
— Лао-лю сегодня утром снова не пришёл пожелать мне здоровья. Куда он делся?
Гэ-ши робко ответила:
— Мама, вы же знаете, он никогда не говорит мне, куда уходит… Если я спрашиваю слишком много, он начинает сердиться. Однако он обещал третьему господину, что не пойдёт в те сомнительные заведения…
Гу Цзиньчао внимательно посмотрела на Гэ-ши.
Внезапно она спросила:
— Шестая младшая невестка, помнится, ты как-то упоминала свою мэймэй. Сговорили ли ей уже жениха?
Гэ-ши, услышав, что та сменила тему, решила, что Цзиньчао помогает ей выпутаться из неловкого положения, и бросила на неё благодарный взгляд:
— Ещё нет! В Шуньдэ нет знатных домов. В прошлый раз она писала мне, что хочет приехать в столицу навестить меня, но не знаю, получится ли.
Чэнь-лаофужэнь беспомощно посмотрела на Гу Цзиньчао и втайне покачала головой.
Однако Гу Цзиньчао заговорила об этом не ради Гэ-ши — у неё были свои причины.
То, во что со временем превратилась Гэ-ши, во многом было связано с этой её мэймэй.
Семья Гэ-ши не была знатной. Её отец служил замглавы управы в Шуньдэ, но в её поколении было всего два цзюйжэня. С родом госпожи Цинь их было не сравнить, а семья Ван-ши, хоть и была связана с торговлей, владела огромными богатствами. У Гэ-ши была мэймэй.
Это была её родная мэймэй, самая младшая девочка в семье, которой в этом году исполнилось шестнадцать. Их отец обрёл дитя на склоне лет, и Гэ-ши, имея лишь эту единственную мэймэй, души в ней не чаяла. Если у самой Гэ-ши появлялось что-то хорошее, она непременно отдавала это мэймэй.
Воспитанная таким образом девушка была невинной, очаровательной и миловидной.
Позже она приехала в Ваньпин и поселилась в шестой ветви семьи, и в то время Гэ-ши очень заботилась о её замужестве. Она считала, что в Шуньдэ нет достойных семей, а вокруг столицы было много великих кланов, и всем сердцем желала найти для мэймэй законного сына из уважаемого дома. Чтобы ей не пришлось возвращаться в Шуньдэ, а можно было выйти замуж хотя бы за сына какого-нибудь сюцая или цзюйжэня.
Однако позже эта её родная мэймэй оказалась в одной постели с Чэнь Лю.
Чэнь Лю ради сына прежде не брал наложниц, но на этот раз он закусил удила и во что бы то ни стало вознамерился сделать мэймэй своей наложницей.
Гэ-ши не могла этому помешать. Она и плакала перед мэймэй, и уговаривала её, но так и не смогла её возненавидеть.
В тот раз Чэнь-лаофужэнь чуть не лишилась чувств от гнева. Чэнь-сань-е едва не забил Чэнь Лю до смерти, но, как и всегда, Чэнь Лю, приняв решение, становился невероятно упрямым, и никто не мог помешать ему взять наложницу.
Чем больше раздувался этот скандал, тем позорнее он становился. Гэ-ши в конце концов не выдержала и отступила, согласившись на то, чтобы Чэнь Лю взял её сестру в дом.
Раз уж в бесчестье была повинна её собственная мэймэй, что ей оставалось, кроме как смириться? Неужели нужно было отправить родную кровь в корзину для свиней1?
После того случая жизненные силы Гэ-ши угасли. У неё просто не осталось сил бороться за благосклонность мужа с родной сестрой, которую она баловала с самого детства.
Тогда Гу Цзиньчао считала Гэ-ши одновременно жалкой и заслуживающей презрения, и не могла ей сочувствовать.
Теперь же она хотела ей помочь.
Гу Цзиньчао с улыбкой произнесла:
— Когда твоя мэймэй соберётся приехать, обязательно скажи мне.
Гэ-ши с улыбкой согласилась, и в уголках её глаз проступило несколько едва заметных морщинок.
Гу Цзиньчао тоже устала и вскоре откланялась, вернувшись в Зал Муси.
Едва она вошла, как услышала плач ребёнка — голос звучал надрывно, совсем не так, как обычно.
Она поспешно вошла в оранжерею и увидела, что кормилица держит малыша на руках, пытаясь успокоить. Ребёнок, однако, никак не унимался, вырывался и не давался ей в руки. Его маленькое тельце было облачено в короткую кофту, а шапочка-тыквочка съехала набок.
Не успела она подойти, как ребёнок, словно услышав её голос, повернулся и тут же потянулся к ней всем телом.
Гу Цзиньчао быстро подхватила его на руки, похлопывая по спине и тихонько баюкая.
Чансо же, будто почувствовав истинную обиду, зарыдал ещё громче. Когда у него не осталось сил плакать, он, вцепившись в её ворот, лишь судорожно всхлипывал — на него больно было смотреть. Гу Цзиньчао хотела, чтобы кормилица забрала его покормить, но он не давался, упрямо прижимаясь к груди матери, что-то лепетал и зарывался лицом ей под руку.
Он не умел говорить и не знал, как выразить свой страх.
Должно быть, он боялся, что она снова исчезнет, едва он её увидит.
Гу Цзиньчао вздохнула:
— Ладно, принесите чашку козьего молока!
Она вынесла маленькое создание из комнаты и ложечка за ложечкой начала вливать в него тёплое козье молоко.
Сделав глоток, он каждый раз заглядывал Гу Цзиньчао в лицо, словно убеждаясь, что это она. Пил он жадно, и чашка быстро опустела. Прежде кормить его было не так-то просто: он любил вертеться и играть, так что и за полдня нельзя было скормить ему ни ложки.
Чансо допил молоко. Гу Цзиньчао похлопала его по спинке, чтобы он отрыгнул воздух, и достала погремушку. Малыш развеселился и наконец позволил кормилице забрать его…
Укачав Чансо, Гу Цзиньчао увидела за окном, что небо уже потемнело.
Прошёл почти целый день, а она всё не знала, когда же вернётся Чэнь-сань-е!
- Корзина для свиней (浸猪笼, jìn zhū lóng) — жестокий способ казни за прелюбодеяние, при котором человека топили в реке, заперев в плетёной клетке. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
