Девять оттенков пурпура — Глава 272. Гармония струн (часть 2) (16+)

Время на прочтение: 5 минут(ы)

Под лёгким светом, сквозь полупрозрачный занавес, его тело словно выточено из нефрита — стройное, сильное. Изгиб талии плавный, почти изящный; он казался худощавым, но без излишней угловатости. Кожа — как гладкий, тёплый камень, мягко светилась в полумраке.

Сун Мо рассмеялся звонко и искренне:

— Шоу Гу, Шоу Гу… ты просто чудо! — И в этом смехе слышалась такая нежность, что у Доу Чжао снова защемило сердце.

Он наклонился и поцеловал её в веки — ласково, с той неумелой, но трогательной нежностью, которую способен подарить только влюблённый.

Сердце её бешено заколотилось, щёки вспыхнули.

— Нет… я… — пробормотала она, пытаясь объясниться, но слова вязли, рассыпались. Она лишь опустила взгляд, чувствуя, как нарастает жар в груди.

И вся растерянность, и неловкость, и волнение — всё это было заметно на ней, и всё это он видел.

Как бы она ни пыталась оправдаться, отрицать было невозможно: всё это время она не отводила взгляда от обнажённого тела Сун Мо, заворожённо следила за каждым его движением.

— Шоу Гу! — с весёлой нежностью позвал он. — Мне очень нравится, когда ты так на меня смотришь.

В его голосе звучала мягкость, но за ней пряталось нечто большее — та жаркая, почти пьянящая радость, которая разгоралась у него в уголках глаз, в лёгком изгибе бровей, в каждом движении, пробуждая в ней неизбежную смущённость.

Как же это стыдно!

Лицо Доу Чжао горело. Казалось, что даже уши вспыхнули пламенем.

Сун Мо обхватил её лицо обеими руками и начал целовать её — нежно, с искренним трепетом. Вначале — в лоб, затем — в линию бровей, наконец — в губы. Он касался её, как будто она была редчайшей драгоценностью, словно всё в ней — от дыхания до взгляда — заслуживало безмерной заботы.

У неё внутри что-то заполнилось до краёв. В груди тесно, дыхание рваное.

Но в следующую секунду Сун Мо переменился.

Он поцеловал её вновь — на этот раз страстно, с жадным напором, с таким напором, будто пытался заглушить всё, что давно носил в себе. Его язык дерзко и необузданно вторгался в её дыхание, мешал словам, запутывал мысли, оставляя её беспомощной в этом вихре желания. Она извивалась в его объятиях, не зная, как быть — оттолкнуть или принять.

Одежда — одна за другой — распахивалась, соскальзывала, исчезала.

И когда она вдруг осознала, что на ней осталась лишь лёгкая нижняя одежда, а грудь, будто два юных персика, трепетно приподнялась навстречу его взгляду, — в её голове мелькнула мысль:

Этот негодяй… откуда он только всему этому научился?

Почему-то стало смешно. И в этом смехе — не насмешка, а удивление и, как ни странно, нежность.

Но в глазах Сун Мо вдруг мелькнул иной блеск. Он склонился и… губами коснулся её, так, как будто распускался бутон, и он хотел раствориться в нём. Он ласкал и одновременно прикусывал, не давая ей ни опомниться, ни сбежать.

Доу Чжао резко втянула воздух.

Но вместо страха или боли в ней нарастала странная дрожь — волна за волной, как тёплый ток, исходящий из груди и распространяющийся по всему телу. Даже когда он касался её слишком жадно, оставляя след лёгкой боли, это вызывало у неё неожиданно сладкую, нежную ломоту, заставляя содрогаться от наслаждения.

Доу Чжао была потрясена.

Когда-то давно она не терпела грубости. Всё, что казалось резким, она считала признаком неуважения — к себе, к чувствам, к телу.

Но сейчас… То же самое, исходящее от Сун Мо, она вдруг приняла с той покорной сладостью, которую невозможно объяснить разумом. Всё её существо отзывалось на это — не страхом, не отвращением, а чем-то иным. Глубоким, зовущим, неотвратимым.

— Сун Яньтан… Сун Яньтан… — растерянно звала она, почти задыхаясь.

Он поднял голову.

В его тёмных глазах плясал огонь — яркий, живой, обжигающий. А на её теле, на лепестках столь нежных, как только может быть у розы, еще сиял след его поцелуев — алый, трепещущий, живой.

Доу Чжао невольно провела языком по пересохшим губам.

И в этот миг взгляд Сун Мо стал другим — потемнел, углубился, словно полночь опустилась в зрачках. Ни слова не говоря, он рывком снял с неё последние покровы и, не давая времени ни на сомнение, ни на отступление, вошёл в неё.

Она только тихо охнула и вцепилась руками ему в шею, будто только так могла удержаться в этом обрушившемся водовороте.

— Шоу Гу… Шоу Гу… — шептал он, прижимаясь губами к её уху, осыпая поцелуями её шею, словно каждое прикосновение — клятва. Его дыхание было горячим, почти обжигающим, в каждом выдохе слышалась нежность, до краёв наполненная любовью. — Скоро всё пройдёт… Скоро…

Он твердил это вновь и вновь, с закрытыми глазами, как молитву, но движения его не замирали — напротив, становились всё быстрее, всё глубже.

— Настоящий упрямец… — пронеслось в мыслях Доу Чжао, когда боль, холодная и колкая, обожгла её изнутри.

И всё же даже сквозь этот жар и ломоту, сквозь пронзающую влагу слёз и капли пота, катящиеся по вискам, она чувствовала, как он теряется в ней — не как мужчина, а как ребёнок, робкий и жадный, исследующий новый, неизведанный мир.

Она глубоко вдохнула, ощущая, как в её теле поднимается неведомое волнение, и, не говоря ни слова, медленно, с неожиданной мягкостью, обняла его за спину.

Его кожа была горячей, как огонь. По спине струился тонкий пот, собираясь каплями.

У Доу Чжао дрогнуло сердце. Что-то в ней оттаяло, напряжение начало уходить, а боль — отступать, превращаясь в нечто, с чем можно справиться.

И вместе с телом раскрылось что-то ещё — та часть её, которую она так долго не пускала наружу. С каждым его движением она становилась всё более восприимчивой, чувственной. Лёгкая влажность — её ответ на его прикосновения.

Словно почувствовав перемену, Сун Мо замедлил ритм, прижался губами к её уху и с хрипотцой выдохнул:

— Шоу Гу…

Но не дал ей даже времени на ответ. Его руки сжали её тонкую талию, и он вдруг мощным толчком прорвался сквозь последние преграды, до самого сердца её цветка…

Разве это — его первый раз?
Разве… у мужчин впервые всё не заканчивается в считанные мгновения?
А он… будто и не собирается останавливаться вовсе.

Доу Чжао тихо застонала, белый лоб покрылся испариной. Всё тело дрожало от пронзительной сладкой ломоты, жар поднимался волнами.

Она не выдержала — обвила его руками, с губ сорвался приглушённый стон, она сама невольно начала двигаться ему навстречу…

…

Ранний солнечный свет пробивался сквозь занавеси.

Доу Чжао в полусне приоткрыла глаза.

Тело ломило, всё внутри будто налилось свинцовой тяжестью, словно за ночь ей пришлось перетаскать сотни цветочных горшков.

Внезапно она резко вдохнула и села.

Комната была тихой. На ней — простая ночная сорочка цвета лунного света, аккуратно застёгнутая. Она лежала одна на широкой кровати с резным балдахином из наньму. В воздухе витал свежий аромат жасмина, в вазе на столике всё так же стояла вчерашняя хризантема. Лишь слабая вмятина на подушке с изображением уток в воде напоминала ей, что ночь была реальной, а не сном.

— Сусин, — позвала она неуверенно.

Дверь заскрипела, и внутрь вошли Сусин и Ганьлу, неся умывальные принадлежности.

На лицах у обеих — плохо скрываемое ликование.

— Госпожа, — Сусин наклонилась, словно к больной, и потянулась поддержать её. — Наследник уехал во дворец и велел нас ни в коем случае не будить вас. Мы всё утро ждали снаружи.

Ганьлу тут же подала тёплый соляной раствор для полоскания.

Проклятый Сун Мо! — с досадой подумала Доу Чжао. — Разве не мог потише?!

Она зыркнула на обеих служанок:

— Я что, ребёнок? Сама с умыванием справлюсь!

Но те лишь сдержанно улыбнулись и молча продолжили хлопотать, стараясь быть как можно тише и заботливее.

После умывания в комнату вошла Сужуань, осторожно неся в руках тёплую чашу:

— Это чёрный бульон из курицы. Наследник приказал подать вам с утра, как только вы проснётесь.

Цветение / Процветание — Список глав