На пиршествах в пору глубокой осени в императорском дворце непременно подавали суп из семян лотоса.
Маленький император был непривередлив в еде, но супа из семян лотоса с добавлением свежего османтуса мог съесть лишнюю чашку.
Однако сегодня он отставил его, съев лишь несколько ложек.
Сяо Юй взял донесение и перечитал его.
Ци-гунгун, видя, что это письмо от императрицы, не стал уговаривать его поесть и велел евнухам всё убрать.
Императрица находилась в военном походе, и донесения приходили раз в полмесяца, но по мере того как приходили известия о великих победах над мятежниками, донесения становились всё чаще — почти каждые три-пять дней.
С тех пор как стало известно о смерти Сяо Сюня и триумфе императрицы, в императорском дворе царила атмосфера ликования. Даже на лице маленького императора, обычно спокойного и не выказывающего чувств, застыла легкая улыбка, а радость было трудно сдержать.
Но сейчас из-за этого письма с лица Сяо Юя исчезла улыбка, сменившись печалью.
— Эх, — он глубоко вздохнул и обратился к Ци-гунгуну: — Как же, должно быть, горюет сестра Чу.
Последние известия гласили: найдено тело Се Яньлая.
Ранее, вместе с вестью о гибели Сяо Сюня, пришло сообщение, что Се Яньлай с десятком людей тайно проник в округ Чжуншань и успешно убил Сяо Сюня, но его дальнейшая судьба оставалась неизвестной.
На самом деле уже тогда все догадывались, что Се Яньлай погиб, но императрица не желала в это верить, пока не найдено тело.
Теперь, когда окружной город был взят, люди из усадьбы Чжуншань-вана сознались, что в порыве злобы они изрубили тела всех убийц в клочья и закопали их в саду усадьбы Чжуншань-вана, чтобы те послужили удобрением для цветов.
Сад усадьбы Чжуншань-вана перекопали и нашли там более десяти тел. Несмотря на разложение, останки постарались собрать по частям, чтобы вернуть погибшим целостный облик.
Среди них было и тело Се Яньлая.
Разумеется, в письме эта сцена не описывалась. Сяо Юй, хоть и видел сражения на поле боя, не смел себе такого представить. Он снова тяжело вздохнул.
Он сбился со счета, который раз за сегодня вздыхает. Ци-гунгун, видя нахмуренные брови ребенка, тоже вздохнул:
— Верно, но что поделать? Война всегда забирает жизни. Отец няннян тоже погиб на поле боя.
Сяо Юй покачал головой:
— Дядя и генерал Чу — это разные случаи.
Генерал Чу, строго говоря, умер от болезни, и сестра Чу была готова к его уходу. Но Се Яньлай был иным. С той ночи, когда он охранял дворцовые ворота, он всегда проявлял доблесть в битвах, шел в первых рядах и помогал сестре Чу решать трудности.
Сестра Чу доверяла ему и полагалась на него. Она наверняка и подумать не могла, что в один прекрасный день он умрет.
Точно так же, как и сам Сяо Юй никогда не думал, что потеряет родителей.
Собственно, он и представить не мог, что Се Яньлай погибнет.
Сяо Юй давно не видел этого дядю, но воспоминания о нем были отчетливыми: в ту темную ночь перед городскими воротами его глаза не выражали никаких чувств, а во время повседневных встреч во дворце в них не было и тени почтения.
Этот дядя его не любил.
Или, вернее сказать, он не любил его статус.
В этом он был полной противоположностью другому дяде.
Тот любил его только из-за его титула.
Но он не питал особой привязанности к любящему его дяде. В конце концов, он сблизился с Се Яньфаном только ради его положения. И к Се Яньлаю, который его не любил, он тоже не испытывал неприязни.
Он даже размышлял о том, кто бы победил, если бы эти два совершенно разных дяди сошлись в схватке, где один должен умереть, а другой выжить. Теперь результата не увидеть.
Жаль.
Сяо Юй снова тяжело вздохнул.
— Ваше величество, необходимо щедро наградить генерала Се Яньлая, — тихо проговорил Ци-гунгун.
Сяо Юй кивнул:
— Какую бы награду ни назначила сестра Чу, я удвою её. — Сказав это, он спросил: — Дядя Яньфан ведь собирается в округ Чжуншань? Он едет, чтобы забрать сестру Чу?
Ци-гунгун ответил:
— Он едет, чтобы перевезти гроб с телом генерала Се Яньлая обратно в столицу.
Сяо Юй невольно выпрямился, его глаза заблестели:
— Может быть, мне тоже поехать?
Ци-гунгун тоже смотрел с надеждой:
— Признаться честно, ваше величество, старый слуга тоже хотел бы поехать. — Но затем он беспомощно добавил: — Но императрицы нет, Се-гунцзы тоже уезжает, двор не может оставаться без присмотра. Только вы можете его оберегать. Когда вы во дворце, императрице спокойнее в походе.
Сяо Юй, прислонившись к спинке стула, взглянул на него и сказал:
— Ци-гунгун, так бы и сказал, что мне нельзя, к чему эти околицы? Еще и прикрываешься сестрой Чу. Я теперь не ребенок.
Ци-гунгун смущенно улыбнулся, не подтверждая и не отрицая, лишь промолвил:
— В сердце старого слуги ваше величество всегда будете так же дороги, как дитя.
Сяо Юй рассмеялся и махнул рукой:
— Я знаю о твоих чувствах. Ци-гунгун, ты не такой, как другие, со мной тебе не нужно быть столь осторожным в речах. Иди занимайся делами, я хочу написать сестре ответ.
Ци-гунгун с улыбкой согласился, но ушел не сразу. Он подготовил все на столе и поставил два блюдца с лакомствами.
— Дедушка Ци, мы сами во всем разберемся, — подобострастно улыбнулись двое евнухов и шагнули вперед, чтобы помочь.
При императоре состояло множество евнухов с четким разделением обязанностей; эти двое отвечали за письменные принадлежности.
Разумеется, перед Ци-гунгуном эти мальчишки должны были держаться позади.
Однако эти юнцы становились всё более нетерпеливыми.
— Я всё расставлю, а потом вы будете прислуживать, так мне спокойнее, — добродушно сказал Ци-гунгун, не прогоняя их.
— С вашими наставлениями, гунгун, нам и работать спокойнее, — с улыбкой отозвались евнухи.
Сяо Юй словно не слышал их разговоров. Одной рукой он держал письмо, другой брал лакомство. Он не мешал Ци-гунгуну и не запрещал евнухам рваться к работе.
Для этих людей возможность прислуживать императору была величайшей честью, милостью свыше и смыслом жизни.
Быть императором — просто.
Как говорил Се Яньфан, всё, что нужно делать императору, — это не делать ничего.
Если император ничего не делает, остальные примутся за работу и даже будут соперничать за право её исполнить.
Ци-гунгун откланялся. Дойдя до двери, он обернулся и увидел, как двое евнухов, отвечающих за письмо, подобострастно спрашивают у стола:
— Ваше величество, какую кисть выберете? Желаете ли чего-нибудь выпить?
Сяо Юй читал письмо и отвечал им:
— Вот эту кисть. Из питья просто воды, только теплой, не холодной и не горячей. Сяо Юань-цзы, принеси мне другой лист бумаги, тот, что лежал под прессом с цветками османтуса несколько дней назад.
В комнате было оживленно.
Ваше величество вырос. Он больше не был тем ребенком, что забивался в темный угол, напуганный этим миром. Он всё лучше осваивал искусство быть императором.
Ци-гунгун отвел взгляд и велел стоявшим вокруг евнухам:
— Слушайте повеления императора, а я пойду отдохну.
Евнухи наперебой отозвались. Двое побежали его провожать, но большинство остались на своих местах у входа — раз уж любимец императора наконец ушел, нельзя было упускать шанс.
— Дедушка, посмотрите на этих щенков, совсем страх потеряли, — со злостью сплюнул один из евнухов, поддерживая Ци-гунгуна.
Другой поспешно закивал:
— Нужно проучить их.
Ци-гунгун произнес:
— Запомните: в этом дворце только один человек может давать уроки, и это император. Остальным и думать об этом не стоит. Чем больше думаешь, тем больше уроков получишь.
— Гунгун, они ведь хотят отнять у вас близость к императору, — прошептал евнух.
Раньше император полагался только на Ци-гунгуна, но по мере взросления ему требовалось всё больше людей. Привязанность ребенка легко завоевать, но она легче всего меняется.
Ци-гунгун улыбнулся:
— Не беспокойтесь, этого не случится.
Раз этот ребенок перестал быть ребенком, он тоже перестал смотреть на него как на дитя.
Как старик, проживший в этом дворце долгую жизнь, он знал, как сохранить близость с императором. Нужно не пытаться быть к нему близким.
— Слуга! — позвал Сяо Юй, закончив письмо.
Один из евнухов за дверью первым вбежал внутрь.
— Отправь это письмо Се-гунцзы, пусть передаст императрице, — распорядился Сяо Юй и спросил: — Как тебя зовут?
Евнух поспешно назвал имя.
Сяо Юй кивнул и повторил его имя:
— Отныне ты будешь доставлять мои письма.
Евнух, вне себя от восторга, громко отозвался, принял письмо обеими руками и быстро удалился.
Сяо Юй махнул рукой стоявшим у стола евнухам, и те поспешно отступили к дверям. Прислушиваясь к тишине внутри, они не удержались и взглянули на императора. Маленький император сидел, откинувшись в кресле, и, казалось, задумчиво смотрел на письменный стол.
Когда маленький император молчал, его постепенно удлиняющиеся узкие глаза становились все более мрачными, в них сквозило не по годам серьезное спокойствие.
Внезапно уголки его губ изогнулись — он улыбнулся.
Двое евнухов, напротив, вздрогнули от неожиданности и поспешно отвели взгляды.
Сяо Юй посмотрел на письмо на столе; его улыбка стала шире: Чу-цзецзе скоро вернется.
Силян-ван разбит, мятежный Чжуншань-ван наконец устранен. Теперь Чу-цзецзе больше не придется участвовать в изнурительных походах и сражениях, она больше никогда не уедет.
…
Когда евнух доставил письмо от императора, Се Яньфан уже собирался в путь.
— Пусть Его Величество не беспокоится, — улыбнулся Се Яньфан евнуху. — Я буду мчаться быстрее почтового солдата.
Евнух почтительно поклонился и удалился.
— Ребенок все-таки сильно тоскует по императрице, — пробормотал Се-ци-е, глядя, как Се Яньфан завязывает плащ. — Но я и не думал, что этот малый, Се Яньлай, вот так погибнет.
Се Яньфан поджал губы. На самом деле он тоже не ожидал, что Се Яньлай так поступит, однако в этом не было ничего удивительного.
Этого ребенка, принятого в семью Се на полпути, растили как воина-одиночку.
Истинный финал для воина-одиночки — погибнуть в лучах славы.
Таков был предначертанный удел Се Яньлая.
Умереть достойной смертью — повод для радости, однако…
— Кто знает, как сильно опечалится императрица, — тихо вздохнул Се Яньфан.
Поэтому он и решил лично отправиться встречать тело Се Яньлая.
Воздать усопшему великие почести — лучшее утешение для живых.
Сказав это, он спросил:
— Все ли готово для встречи Яньлая?
Се-ци-е кивнул:
— Не волнуйся, по всему пути уже сделаны распоряжения. Обещаю, этот малый вернется со всей подобающей пышностью.
Это послужит славе и их рода Се.
Се Яньфан больше ничего не сказал. Приняв поводья, он вскочил в седло и посмотрел вперед; на его губах промелькнула едва заметная улыбка.
Дети тоскуют по ней, но и взрослые — тоже.
Все лишние, хаотичные ветви отсечены, что позволило явить миру такую единственную в своем роде, небывалую императрицу.
Она — сокровище, изваянное им, Се Яньфаном.
Пора забирать ее домой.
Он пришпорил коня и умчался прочь, а Ду Ци и остальные во весь опор последовали за ним.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
