— Неужели императрица-няннян совсем не внушает страха? — думал про себя стоявший в стороне Дин Дачуй.
Однако теперь он уже не был тем простым горным разбойником, умевшим лишь охотиться, и понимал, что в нынешних обстоятельствах называть императрицу-няннян пугающей — не к добру.
Впрочем, нашёлся тот, кто мог это сказать.
А-Лэ, поднося чай, услышала эти слова и, нахмурившись от недоумения и недовольства, произнесла:
— Почему няннян так безосновательно принижает себя?
Императрица-няннян внушает великий страх! Кто не верит, пусть пойдёт и спросит Чжуншань-вана с сыном или воинов Силян-вана!
Чу Чжао рассмеялась и отвела взгляд от окна.
— А-Лэ права, — она протянула руку и взяла со стола письмо. — Ты как раз вовремя. Вот, отнеси это А-Цзю.
— Опять пишете А-Цзю? Он ведь ещё на прошлое не ответил, — А-Лэ поджала губы. — Видимо, я была неправа: страх должен внушать тот, чьего ответа мы ждём.
Несмотря на ворчание, она тут же взяла письмо и вышла. Дела А-Цзю были тайной, поэтому, поманив стоявшую у дверей Сяомань, она шёпотом дала ей поручения.
— Императрица-няннян, — заговорил Дин Дачуй, видя, что настроение Чу Чжао смягчилось. — Чжу-дажэнь имел в виду — не стоит ли ещё немного подождать?
Когда Чжу Юн прислал ответ, он велел доверенному лицу с глазу на глаз всё разъяснить. Объяснение было простым и прямым. Род Вэй действительно совершил убийства, но целью было поднять народ на борьбу с мятежниками. В итоге Ханьцзюнь был взят изнутри, и это повлияло не только на него. Соседние округа тоже начали восставать один за другим. Благодаря этому войска императрицы наступали с силой, раскалывающей бамбук.
Они разгромили мятежную армию Сяо Сюня с наименьшими потерями и в кратчайшие сроки.
Теперь, когда ситуация только стабилизировалась, если императрица призовёт род Вэй к ответу, это может вызвать смуту среди великих семей.
Слушая это, Дин Дачуй чувствовал, как в голове свистит холодный ветер. За то время, что он служил командующим Управления императорской охраны, он, как ему казалось, насмотрелся на всякие подлости и грязные тайны чиновников, и полагал, что любого из них можно без суда казнить прямо на улице.
Но это дело…
Он понимал, что всё это неправильно, но не знал, стоит ли об этом говорить. Он совершенно не представлял, как поступить.
Любое решение казалось неверным.
Раз даже Чжу Юн осторожно советовал подождать, значит, дело было действительно непростым.
«Нелегко быть императрицей», — вздохнул про себя Дин Дачуй.
Чу Чжао, однако, не колебалась и решительно покачала головой:
— Ждать не нужно. Можно ждать, пока дело расследуется, но раз уж пострадавшие подали жалобу, чего ещё ждать?
Дин Дачуй посмотрел на неё:
— Но Чжу-дажэнь сказал…
— Не обращай внимания на то, что говорит Чжу-дажэнь, — прервала его Чу Чжао. — Разве род Вэй не передал, чтобы сначала спросили, что скажу я? Разумеется, я знаю, что Чжу-дажэнь заботится обо мне, но он мыслит как чиновник, а я должна мыслить как императрица.
Дин Дачуй почтительно кивнул, ожидая продолжения.
— То, что сделал род Вэй, на первый взгляд кажется правильным, и с точки зрения государственных интересов это тоже выглядит верным, — произнесла Чу Чжао. — Но на самом деле это лишь софистика.
Она пристально посмотрела на Дин Дачуя.
— Теперь они приходят спрашивать меня, но почему они не спросили няннян, прежде чем совершить это?
При этих словах она вновь слегка улыбнулась.
— Я знаю, они могли бы сказать, что не спрашивали тогда, дабы не втягивать меня в бесчестие, и потому взяли грех на себя. Но то, что они спрашивают меня сейчас — разве это не шантаж?
Дин Дачуй кивнул, и в его глазах прояснилось:
— И то верно.
— На словах они твердят, что делают это ради меня и Великой Ся, — с иронией усмехнулась Чу Чжао. — А на деле пекутся лишь о себе, заставляя меня и Великую Ся становиться их козлами отпущения.
— Именно так! — громко воскликнул Дин Дачуй. — Вот что задумал этот род Вэй!
— Поэтому, — Чу Чжао выпрямилась и позвала слуг, — подайте императорскую печать.
Вошли евнухи, разложили свиток. Они смотрели, как Чу Чжао берёт кисть, а затем ставит оттиск печати.
— Глава Дин, прими указ, — промолвила она.
Дин Дачуй склонился в поклоне. Когда свиток лёг в его руки, он увидел на нём лишь один иероглиф.
«Расследовать».
— Я прошла путь от беспорядков в императорском городе до мятежа в Силяне, а затем сражалась с Чжуншань-ваном и его сыном, — сказала Чу Чжао. — Неужели я испугаюсь какого-то допроса? И что с того, если их сердца будут уязвлены? Неужели ради того, чтобы они не расстраивались, я должна позволить сердцам простого люда разбиться вдребезги?
Эта Великая Ся и её народ — не игрушки в ваших руках.
Она посмотрела на Дин Дачуя.
— Дачуй, этим делом ты займёшься лично.
Именно поэтому она так много объясняла ему: ей нужно было, чтобы он всё понял. Только поняв суть, он сможет стоять там с расправленными плечами.
Чжу Юн был хорош, но он всё же происходил из среды потомственных чиновников. Для такого дела больше подходил бывший разбойник Дин Дачуй, который не читал столько книг и не знал стольких тонкостей: «Мне плевать на ваши доводы и выгоды — за убийство полагается смерть, это закон неба и земли».
— Подданный исполнит волю! — звучно ответил Дин Дачуй и, сжимая указ, зашагал прочь.
По улицам мчались всадники Управления императорской охраны. Горожане привычно уступали дорогу, уже не впадая в панику, лишь указывали пальцами и перешёптывались о том, кому на этот раз не поздоровится.
Се Яньфан, прислонившись к окну, провожал их взглядом.
— Глава Управления Дин выступил лично, — заметил он.
Цай-бо, стоявший рядом, взглянул на лежавшую на столе бумагу:
— Так отвечать на письмо рода Вэй?
Се Яньфан, положив руки на подоконник, безмятежно созерцал уличный пейзаж.
— Не нужно. Раз уж императрица желает провести тщательное расследование, то виновные должны понести наказание.
Цай-бо хмыкнул:
— Тогда род Вэй понесёт огромные потери. Старому господину Вэй придётся седовласому провожать черноволосого.
Он возненавидит тебя до смерти.
— С чего бы это? Старый господин Вэй вовсе не обладает столь коротким взглядом. Он прожил достаточно долго, чтобы знать: в делах не бывает приобретений без потерь. Пока я здесь, у рода Вэй всегда будет шанс начать всё сначала.
— Говори что хочешь, лишь бы тебе было в радость, — отозвался Цай-бо и покачал головой. — Нет, точнее будет сказать — лишь бы императрице было в радость.
Теперь он тоже любил подтрунивать над гунцзы, хотя и сам не знал почему.
Раздался смех Се Яньфана.
Его смех, подобный звуку падающего в чашу чистого источника, заставил прохожих на улице поднять головы, и некоторым посчастливилось поймать взгляд на испуганного лебедя.
Цай-бо подумал, что всё дело в этом смехе. Хотя он видел гунцзы с самых малых лет, и тот всегда был вольным и жизнерадостным, такой чистый и звонкий смех слышался редко.
— Верно, — Се Яньфан отошёл от окна, его глаза светились весельем. — Когда императрица рада, рад и я.
Цай-бо поджал губы:
— А когда она из-за тебя расстроится, что тогда будешь делать?
Се Яньфан улыбнулся:
— Не знаю. Когда это случится, тогда и подумаю, как быть.
Степь в начале лета издалека казалась расстеленным зелёным ковром.
Пусть лежать на ней было не так уж мягко, в траве можно было утонуть, сливаясь с землёй воедино.
Птица пропела несколько раз, но никто не отозвался, пока не раздался человеческий крик:
— А-Цзю! Тебе письмо!
Услышав это, Се Яньлай разом вскочил из травы.
Стоявший неподалёку мужчина посмотрел на подбежавшего юношу и с досадой проворчал:
— Ты что, не слышал условного сигнала?
Се Яньлай лениво бросил:
— Я сегодня не на дежурстве, в птичьем пении не разбираюсь.
— Что за речи… — мужчина вытаращил глаза, а Се Яньлай уже протянул руку: — Где письмо?
Мужчина хмыкнул:
— У тебя дома, глава ждёт тебя.
Се Яньлай бросился домой и ещё издали увидел Мумяньхун, которая сидела во «дворике», рассыпая зёрна и забавляясь с обступившими её курами и утками.
Стоило ему вбежать, как птицы с шумным хлопаньем крыльев и криками бросились наутёк в соседний двор.
— Гла-ва, — сквозь зубы прошептал Се Яньлай. — Если есть поручения, велели бы позвать меня, я бы сам пришёл. Не стоит так утруждать себя и приходить ко мне.
Мумяньхун улыбнулась:
— Разве это труд, прийти сюда? Это ведь дом А-Цзю.
«Дом А-Цзю, а не дом твоего фу, не нужно вечно вести себя как нян, пришедшая навестить дочь», — прокричал про себя Се Яньлай и невольно покосился на соседний участок. Каждый раз, когда приходила Мумяньхун, Дэн И смотрел на него с какой-то странной, понимающей усмешкой.
К счастью, сегодня Дэн И вёл занятия, и за стеной слышалось лишь мерное чтение учеников.
— Письмо от А-Чжао мне? — Се Яньлай не стал развивать тему и спросил вполголоса.
Мумяньхун тоже понизила голос и протянула конверт:
— Держи.
Се Яньлай протянул руку, взял письмо и уже собирался его вскрыть, но, заметив, что Мумяньхун сидит неподвижно, снова помедлил. Он хотел было сказать, что не станет читать сейчас, но увидел её устремлённый на письмо взгляд, полный надежды —
Даже жаль её стало.
Чу Чжао редко писала Мумяньхун.
А ему за один месяц прислала почти два письма. Это уже чересчур. Могла бы хоть одно отправить Мумяньхун, а то ему становится совсем неловко.
Се Яньлай ворчал про себя, но выставлять гостью не стал. Он развернул письмо — если в её глазах будет читаться слишком сильная жажда, он выберет отрывки и зачтёт их вслух.
Однако Мумяньхун в этот момент поднялась и с улыбкой ушла.
— Играет со мной, — разгневался Се Яньлай.
Выйдя, Мумяньхун всё ещё словно чувствовала на себе гневный и одновременно смущённый взгляд юноши. Улыбка на её губах становилась всё шире: пусть она и не получила весточки от А-Чжао, видеть, что та пишет другим, было даже радостнее, чем читать письмо самой.
Уж этот глупый мальчишка за спиной, верно, читает письмо, и рот у него в улыбке до самых ушей растянулся.
Мумяньхун сдержалась и не обернулась, чтобы не вводить в смущение этого глупого малого с его тонкой кожей лица1.
Но вдруг сзади послышался топот шагов, а следом — выкрик:
— Мне нужно в столицу!
Мумяньхун оторопела и обернулась. Она увидела подбежавшего Се Яньлая. Он всё ещё сжимал в руке письмо, но на его лице не осталось и следа улыбки — лишь тревога и мрачность.
В этот самый миг из комнаты вышел Дэн И и, услышав его слова, пристально посмотрел на юношу.
- Тонкая кожа лица (脸皮薄, liǎnpí báo) — китайское образное выражение, описывающее застенчивого, чувствительного или легко смущающегося человека. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
