В сравнении с Се Яньлаем, который беспокойно расхаживал по дежурному помещению, Се Яньфан уже долгое время сидел неподвижно; лишь чиновники и писцы сновали вокруг него.
Свитки на столе, казалось, были бесконечны, однако в облике Се Яньфана не было и тени усталости.
Неужели Дэн И думал, что подобное сможет его утомить?
Хотя он и был гунцзы из именитого рода и никогда не занимал мелких должностей, подобных тем, что доставались Дэн И, дела великого клана были ничуть не менее масштабными, чем дела целого уезда или округа, а порой даже более запутанными.
Что же до Дэн И, который одним прыжком взлетел с низов на высокую должность, как он умудрялся так усердствовать? Неужто по-прежнему подносил дары?
Если он и сейчас подносит дары… — Се Яньфан, сжимая кисть, не сдержал лёгкого смешка. — Это и впрямь превратилось бы в шутку.
Быстрым шагом вошёл евнух и почтительно поклонился:
— Се-дажэнь.
Се Яньфан взглянул на него, узнав евнуха из окружения императора, и с улыбкой спросил:
— У Дянься есть какие-то поручения?
Евнух беспомощно улыбнулся:
— Дянься… — Он огляделся по сторонам. Чиновники, навострившие уши, тут же поспешили отойти.
Се Яньфан сказал евнуху:
— Ничего страшного, говорите прямо. Любые слова Дянься допустимы.
Дянься обладал достоинством девяти и пяти1 — и пусть сейчас ему было всего шесть лет, он возвышался над десятками тысяч людей, а каждое его слово было золотыми устами и нефритовыми речами2. Даже если бы он сказал что-то неуместное, в присутствии Се Яньфана не стоило беспокоиться. Тот сумел бы превратить любое неуместное слово в благопристойное.
Евнух понял смысл слов Се Яньфана и улыбнулся ещё почтительнее:
— Дянься желает видеть Се-дажэня. Он капризничает и отказывается есть, мы, рабы, ничего не можем поделать…
Дянься был ребёнком, но когда он давал волю нраву, они не смели вмешиваться. Дянься редко гневался, но если уж начинал, никто не мог его успокоить.
Раньше такого не замечали, но стоило Чу Хоу покинуть дворец, как это проявилось в полной мере.
С тех пор как Чу Хоу уехала, Дянься не позволял гасить огни во время сна. В покоях было светло как днём, он плохо спал, плохо ел и начал проявлять характер.
Но на утренних приёмах и во время учёбы Дянься был усерден и серьёзен, ни на что не жаловался. Чиновники не могли прийти и увещевать его. Такие чувства и капризы, проявляемые втайне от посторонних глаз, могли усмирить и направить лишь близкие люди. А теперь у Дянься во дворце не осталось родных.
Поэтому единственный родной дядя был столь важен.
На этот раз Дянься капризничал, говоря, что хочет видеть дядю.
Услышав это, Се Яньфан не встал сразу, а спросил:
— Дянься ищет дядю или Се-дажэня?
Евнух опешил. Разве есть разница? Разве Се-дажэнь не дядя, а дядя — не Се-дажэнь?
— Вспомните, как именно сказал Дянься? — напомнил ему Се Яньфан.
Евнух подумал и уверенно ответил:
— Он хочет видеть дядю.
Се Яньфан улыбнулся и указал рукой на выход:
— Тогда идите к Се Яньлаю. Сегодня он здесь на дежурстве.
Евнух замер. Се Яньлай?
Он, конечно, знал, кто это такой. Тоже дядя Дянься, и положение его было немалым — сейчас вся запретная стража императорского города была в его руках. Но при живом Се Яньфане зачем Дянься видеть другого дядю?
Значит, Се Яньфан слишком занят и отправил брата развлекать ребёнка?
— Ступайте, — Се Яньфан заметил сомнения евнуха. — Когда Дянься увидит его, то перестанет гневаться.
«Правда?» — подумал евнух. У Дянься был непростой нрав, но и у этого с виду мягкого гунцзы из именитого рода характер тоже был не сахар. Он не смел перечить ни императору, ни Се-сань-гунцзы, так что оставалось только слушаться.
Пусть этот Се Яньлай идёт к Дянься, и если император захочет выплеснуть гнев, пусть выплёскивает его на Се Яньлая.
С мрачным лицом Се Яньлай вошёл в спальные покои императора. Не успел он совершить поклон, как увидел ребёнка, который, семеня ножками, бросился к нему.
— Дядя! — Сяо Юй нырнул к нему в объятия и обхватил за пояс.
Шедший следом евнух вздрогнул. «А? Почему он не гневается? Неужели Дянься не разглядел, какой именно дядя пришёл?»
Ци-гунгун с улыбкой следовал сзади:
— Дянься, помедленнее. — Затем он почтительно поклонился Се Яньлаю: — Начальник гарнизона.
Се Яньлай с суровым видом вытянул два пальца и отстранил Сяо Юя от себя:
— Подданный ещё не совершил церемонию приветствия.
Сяо Юй, покачиваясь, встал ровно и, задрав голову, первым делом произнёс:
— Дядя может не церемониться.
Ци-гунгун улыбнулся:
— Пока Дянься беседует с начальником гарнизона, мы, рабы, подождём снаружи. — Сказав это, он сам вышел за дверь и, увидев застывшего с открытым ртом евнуха, подтолкнул его.
Евнух пришёл в себя. У маленького императора был тяжёлый нрав, у Се Яньфана был тяжёлый нрав, у Дэн И-тайфу был тяжёлый нрав, а у Ци-гунгуна, управляющего внутренним дворцом, нрав был ещё тяжелее…
Ни за что не угадаешь их мысли.
Евнух вздрогнул и поспешил удалиться.
— Зачем звал меня? — Се Яньлай отстранил ребёнка и спросил глухим голосом, бросив взгляд на столик с едой: — Я кормить тебя не стану.
Сяо Юй покачал головой:
— Дядя, я позвал тебя, чтобы спросить о другом. — С этими словами он взял его за руку и повёл вглубь покоев: — Иди сюда, присядь.
Се Яньлай высвободил руку, но больше ничего не сказал и последовал за Сяо Юем.
Евнух, отступивший к дверям, обернулся и, увидев эту сцену, невольно пробормотал под нос:
— Так он и впрямь искал именно этого дядю.
Шедший впереди Ци-гунгун услышал это и с загадочной улыбкой спросил:
— Наконец-то понял?
Евнух поспешил за Ци-гунгуном. Когда они оба встали снаружи зала, евнух, глядя на выражение лица Ци-гунгуна, всё осознал. Он горько и заискивающе улыбнулся:
— Почему же вы не наставили меня, малого? Я зря пробегал, заставив Дянься долго ждать.
Ци-гунгун посмотрел на него с усмешкой на губах:
— Потому что Дянься этого не говорил.
Дянься просто сказал, что ищет дядю. Он не стал ничего добавлять или объяснять, намеренно позволив слушателю обмануться. Как же Ци-гунгун мог наставить этого евнуха?
Улыбка Ци-гунгуна стала тоскливой. Пожалуй, каждый, кто становился императором, менялся, будь то даже шестилетний ребёнок.
Мелкий чиновник поставил чай на стол.
— Се-дажэнь, пожалуйста, пейте чай, — почтительно произнёс он. — Начальник гарнизона Се уже отправился к Дянься. Неизвестно, о чём пойдёт речь, прикажете разузнать?
Се Яньфан принял чай и ответил:
— Не нужно. Скорее всего, будет спрашивать о Чу Хоу.
О том, что императрицы больше нет во дворце, чиновникам не объявляли. Сказали лишь, что она получила раны, спасая Сяо Юя, и теперь восстанавливается, а потому не посещает утренние приёмы и не принимает гостей. Сановников это не заботило — они только и желали, чтобы она подольше залечивала раны и не появлялась.
Разумеется, люди из окружения Се Яньфана знали, куда отправилась Чу Хоу.
Чиновник охнул и улыбнулся:
— Выходит, Дянься и впрямь искал начальника гарнизона Се. — Затем он покачал головой и пожаловался: — А евнух тот — тупица, прибежал беспокоить вас, дажэнь.
Се Яньфан усмехнулся:
— Не вини его. Это Дянься заставил его так поступить.
Чиновник опешил. Что это значило?
— Дянься намеренно дал мне знать, что ищет дядю, — произнёс Се Яньфан. — Но дядя, которого он искал, — не я.
Семья Се была домом деда маленького императора по материнской линии.
Евнухи знали, что все в императорском дворе по фамилии Се — дяди императора.
Но евнухи не знали, что император по-разному называет дядей из семьи Се.
Раньше маленький император называл его «третьим дядей». Но с тех пор как тот вошёл в правительство, маленький император в знак уважения стал называть его просто «Се-дажэнь».
Слово «дядя» всегда принадлежало лишь одному человеку.
Се Яньлаю.
- Достоинство девяти и пяти (九五之尊, jiǔ wǔ zhī zūn) — обозначение императорского величия, восходящее к «Книге Перемен», где девятка и пятёрка символизируют высшее благо и центральное положение. ↩︎
- Золотые уста и нефритовые речи (金口玉言, jīn kǒu yù yán) — образное описание слов императора, которые считаются священными и неоспоримыми. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
