Пока дело не касалось того, чтобы подносить чай и разливать воду, или сопровождать сяоцзе за цинем, шахматами, каллиграфией и живописью1, А-Лэ работала очень проворно.
Она выбрала двух скакунов и вместе с Чу Чжао, оседлав их и закинув за спины тюки, взмахнула плетью. Лошади во весь опор помчались по улице.
На дорогах было немало повозок и коней, прогуливались и женщины, однако всадницы встречались редко, поэтому они тут же привлекли внимание горожан.
— Кто это такие?
— Деревенщины, должно быть. Одеты совсем по-простецки.
— Эти девчонки ещё малы, а ездят неплохо. Наверное, из бродячего цирка.
Люди со смешками указывали на них пальцами, глядя, как две всадницы проносятся мимо в мгновение ока.
В чайном домике у дороги у окна сидела девушка. Из комнаты доносились звонкие звуки циня, под которые она то и дело прищуривалась, клевала носом, а затем резко просыпалась.
Так повторялось несколько раз, но в очередной раз, прежде чем голова успела опуститься, она сама широко распахнула глаза.
— Эй! — крикнула она.
От этого возгласа музыка в комнате оборвалась, игравшая на цине девушка едва не сбилась с ноты, а остальные слушательницы вздрогнули от неожиданности.
— Ци Лэюнь, ты что творишь? — Если не хочешь слушать, возвращайся к себе. — Сама играть не умеешь, а всё равно увязалась за нами.
Со всех сторон посыпались жалобы.
Девушка по имени Ци Лэюнь даже не подумала извиняться. Она указала в окно и закричала ещё громче:
— Смотрите, это Чу Чжао!
Чу Чжао?
Возмущённые девушки замолкли, та, что играла, тоже бросила инструмент, и все они хлынули к окну.
— Не может быть! — Она разве не сбежала? — Наверное, её поймали и привезли обратно. — Неужели в тюремной телеге?
Теснясь у окна, девушки провожали взглядами промчавшиеся по улице фигуры. Хотя видны были лишь спины, они сразу всех узнали.
— Это и правда Чу Чжао.
— Надо же, она вернулась.
— Ой, посмотрите, кажется, её не поймали.
— Глядите, она как будто направляется в усадьбу Лян.
— Идёт признавать вину?
Девушки так прильнули к окну, что едва не вываливались наружу. Ци Лэюнь, закричавшая первой, выбралась из толчеи.
— Скорее, идём к усадьбе Лян, — сказала она с нескрываемым возбуждением на лице. — Посмотрим, как Чу Чжао будет бить коутоу2 и признавать ошибки.
Это было куда интереснее, чем слушать музыку.
С тех пор как Чу Чжао сбежала, жизнь стала скучной, а теперь эта деревенская девчонка вернулась — вот и славно.
— Сяоцзе, мы едем в усадьбу Лян?
А-Лэ плохо знала столицу. Едва прибыв сюда, она даже не успела привыкнуть к семье Чу, как Чу Чжао перестала брать её с собой, а старшая фужэнь, которой она пришлась не по нраву, и вовсе отправила её к низшим служанкам — стирать бельё в заднем дворе без конца и края.
А-Лэ думала, что Чу Чжао направится прямиком в семью Чу, но та велела ехать в усадьбу Лян.
Зачем сяоцзе туда?
Неужели приносить извинения?
Вчера старший лауе за городом требовал, чтобы сяоцзе отправилась в усадьбу Лян, и тогда она предпочла пойти в тюрьму за Дэн И, но не подчинилась. Теперь, когда в тюрьму идти не нужно, зачем же ехать к Лянам?
Чу Чжао смотрела на дорогу впереди, вспоминая, где находится усадьба Лян:
— Именно потому, что в тюрьму идти не нужно, я и еду в усадьбу Лян.
А-Лэ не совсем поняла, но расспрашивать не стала. Раз сяоцзе сказала «едем» — значит, едем. Только она покрепче сжала поводья: если сяоцзе придёт извиняться, а люди из семьи Лян примутся её оскорблять или бить, она не останется в стороне. Пусть её даже свяжут и отправят к чиновникам, она всё равно им задаст.
В семье Лян знали, что Чу Чжао вернулась, но не подозревали, что она направляется к их дверям.
Во внутренних покоях служанка, неся чашу с только что сваренным лекарством, неспешно подошла к дверям, где её встретила девушка лет четырнадцати-пятнадцати с ивовыми бровями и абрикосовыми глазами.
— Давай я, — тихо проговорила она.
На девушке было светло-жёлтое платье, в ушах — жемчужные серьги; её красоту нельзя было назвать ослепительной, но в облике чувствовались изящество, благородство и достоинство.
Несмотря на услужливость, она не была служанкой семьи Лян, она была Чу-сяоцзе.
Одна Чу-сяоцзе избила их молодую гуйнюй, но к этой Чу-сяоцзе у прислуги не было ни малейшей неприязни. Напротив, служанка вежливо уступила ей дорогу.
— Чу Тан-сяоцзе, ты отдыхай, я сама справлюсь.
Чу Тан с улыбкой ответила:
— Я и так полдня отдыхала, поднести чашу с лекарством мне не в тягость. — С этими словами она забрала снадобье.
Служанка не стала возражать и последовала за ней в комнату. На кровати, нахмурив брови, сидела девушка — та самая Лян-сяоцзе, которую Чу Чжао столкнула в озеро, после чего та долго пребывала в беспамятстве и едва не лишилась жизни.
Сейчас, однако, она выглядела лишь слегка болезненной; кроме печали во взгляде, ничто не говорило о близости смерти.
— А-Тан. — Увидев, что Чу Тан принесла лекарство, она выпрямилась и протянула руку. — Не утруждайся, я сама.
Чу Тан присела на край кровати:
— Лекарство горькое, ты сама его не выпьешь.
Лян-сяоцзе усмехнулась:
— Неудивительно, что моя мама не хочет тебя отпускать. Только ты можешь со мной сладить.
Чу Тан и вправду принялась кормить её с ложечки: несколько глотков лекарства, затем кусочек цуката — терпеливо и заботливо.
— Не говори так, — вздохнула она. — Если бы не моя младшая сестра, разве пришлось бы тебе пить эту горечь?
Лян-сяоцзе поспешно отозвалась:
— А-Тан, ты — это ты, а Чу Чжао — это Чу Чжао. Я не виню тебя, и в моей семье на тебя зла не держат. — Она взяла Чу Тан за руку. — Напротив, мне тебя жаль. Иметь такую сестру — тяжёлая доля.
— Доля тяжёлая, да поделать ничего нельзя, — сказала Чу Тан, высвободив руку, чтобы дать Лян-сяоцзе ещё ложку лекарства. — Не надейся, что, если схватишь меня за руку, можно будет не лечиться.
Лян-сяоцзе рассмеялась, но, несмотря на смех, печаль в её глазах не рассеялась.
— А-Цинь, ты не грусти, — заметив это, серьёзно произнесла Чу Тан. — Мой отец сказал, что ни за что не спустит ей это с рук. Даже дядя не сможет пойти против справедливости. Она ударила человека, совершила проступок и должна понести наказание. Я обещаю тебе: если её не накажут, то я…
Лян Цинь поспешила остановить её, не дав закончить клятву:
— Милая А-Тан, мы столько лет знакомы, разве я не знаю твоей души? Это дело к тебе не относится. — Тут она тяжело вздохнула. — У моего плохого настроения на самом деле иная причина.
Чу Тан с любопытством спросила:
— А-Цинь, ты и талантлива, и красива, и семья у тебя знатная — неужели и у тебя может быть повод для печали?
Лян Цинь невесело усмехнулась, но лесть и зависть в глазах Чу Тан ей явно польстили.
— В жизни всегда что-то идёт не так, — промолвила она и, немного пожеманившись, добавила: — Семья подыскала мне жениха.
Чу Тан изобразила одновременно испуг, радость и зависть:
— Должно быть, это прекрасный союз, где «врата соответствуют дверям»3.
Лян Цинь кивнула:
— Да, семья очень достойная, но… — Она закусила губу. Об этом было стыдно говорить, но молчать было невыносимо, и она, наконец решившись, прошептала: — Тот человек… не пожелал… и сбежал.
Чу Тан едва не рассмеялась вслух, но лицо её приняло гневное выражение:
— Значит, он тебя не достоин! — Она сжала руку Лян Цинь. — Это небо открыло глаза и уберегло тебя от неверного брака.
Лян Цинь стало легче на душе, и она пояснила:
— Вот и обидно. На самом деле наши ещё и согласия не давали, я ведь не какая-нибудь бесприданница, за которой никто не придёт.
Этому Чу Тан не поверила. Если бы семья не хотела соглашаться, с чего бы им так злиться? Неудивительно, что в тот день Лян Цинь была такой вялой и рассеянной — потому Чу Чжао и удалось сбросить её в воду одним ударом, хотя та вполне могла уклониться.
Все эти дни, пока Чу Тан дежурила у её постели и видела её подавленность, она думала, что травма серьёзна, а оказалось, что рана нанесена мужчиной.
Она улыбнулась и сжала руку подруги:
— Не думай об этом. Твоё истинное счастье ещё впереди.
Лян Цинь кивнула и наставительно добавила:
— Милая сестрица, ты только не рассказывай никому.
Чу Тан кивнула:
— Разумеется. — «Разумеется, есть много способов распространить слух, не говоря об этом лично».
Пока они вели задушевную беседу, в комнату вбежала перепуганная служанка:
— Сяоцзе, сяоцзе! Эта Чу Чжао пришла!
Чу Тан и Лян Цинь переглянулись. В их глазах читались удивление, радость и тень тревоги.
— Она вернулась ещё вчера, — поспешно сказала Чу Тан. — Отец запер её в тюрьме, чтобы она раскаялась. Должно быть, теперь она пришла просить прощения.
Лян Цинь откинулась на подушки и фыркнула:
— Я не желаю её видеть.
Чу Чжао стояла перед воротами усадьбы Лян. Две вышедшие на шум прислужительницы с холодными лицами оглядывали её.
— Чу-сяоцзе соизволила почтить нашу усадьбу своим присутствием, какая честь для нас, — ледяным тоном произнесли они.
Чу Чжао кивнула:
— Я тоже так считаю.
Служанки подумали, что ослышались. Что она сказала?
- Цинь, шахматы, каллиграфия и живопись (琴棋书画, qín qí shū huà) — четыре искусства, традиционно считавшиеся необходимыми для благородного человека. ↩︎
- Коутоу (叩头, kòutóu) — традиционный жест глубокого поклона с касанием лбом земли, выражающий почтение или раскаяние. ↩︎
- «Врата соответствуют дверям» (门当户对, mén dāng hù duì) — идиома, означающая брак между людьми равного социального и материального положения. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
