Ночь была глубокой, пламя свечи дрожало.
С глухим стуком задремавшая А-Лэ ударилась головой о стол и подскочила от испуга.
Чу Чжао улыбнулась:
— Если ты хочешь спать, иди ложись.
А-Лэ потерла лоб и посмотрела на Чу Чжао, которая сосредоточенно писала. Рядом лежал лист с чужим каллиграфическим письмом.
А-Лэ узнала этот почерк — он принадлежал тому гунцзы, что сегодня днём превзошёл сяоцзе.
При воспоминании об этом гунцзы лицо А-Лэ приняло гневное выражение. Тот человек вёл себя крайне невежливо: даже когда признали его победу, он не успокоился. Стоя перед столом, он лист за листом выписывал иероглифы разными стилями и бросал их сяоцзе.
— Может ли это письмо победить тебя?
— Может ли это письмо победить тебя?
Он спрашивал снова и снова, а сяоцзе оставалось лишь раз за разом отвечать: «Может».
В тот момент А-Лэ была вне себя от ярости и едва сдерживала желание побить этого безумца, но сяоцзе смиренно сносила его унижения. Когда заносчивый книжник, взмахнув рукавами, удалился под смех обступивших их зевак, сяоцзе ещё и поклонилась, подбирая все эти бумаги.
А-Лэ собиралась сжечь те листы, а не собирать и не упорядочивать их, как она делала с другими работами — теперь сяоцзе велела собирать все рукописи состязаний в Саду Чуэнь и передавать их людям из книжной лавки.
Но сяоцзе не позволила ей их сжечь. Она весь вечер смотрела на них и писала, копируя этот почерк.
— Его письмо очень хорошее. Раньше я тоже немного училась, почти освоила, но Сяо…
Чу Чжао замолчала. А-Лэ слушала внимательно и в недоумении спросила:
— Сяо… что?
У Сяо Сюня появилась новая наложница, та красавица была искусна в игре на цине. Сяо Сюнь целыми днями слушал музыку и играл вместе с ней — сам он тоже превосходно владел цинем.
И тогда она забросила каллиграфию и в спешке принялась учиться музыке…
— Ничего, — Чу Чжао улыбнулась А-Лэ. — Я была слишком мала, мне не хватало терпения, я ленилась, не отделяла важное от маловажного, не знала меры, была слепа — не выучилась. Теперь же представился случай, и я вновь возьмусь за это, чтобы выучиться как следует.
Хотя слова про слепоту показались А-Лэ странными, она поспешно закивала:
— Сяоцзе права. Это как раз то, что называют: среди троих идущих обязательно найдётся мой учитель.
Трое идущих вместе — среди них обязательно найдётся мой учитель (三人行必有我师, sān rén xíng bì yǒu wǒ shī) — высказывание Конфуция, означающее, что у любого человека можно чему-то научиться.
Чу Чжао хлопнула в ладоши:
— А-Лэ, ты растёшь над собой, уже знаешь изречения Учителя.
А-Лэ хихикнула:
— Я слушаю их каждый день в таком количестве, не зря же мне их слушать.
Она смотрела на девушку в свете лампы. Было заметно, что та похудела, стала ещё стройнее, чем во время пути по диким землям.
Днём сяоцзе проводила по три состязания, каждый раз сражаясь против десятерых. И хотя это не была битва на конях с луками и стрелами, к концу каждого поединка А-Лэ видела, как рука сяоцзе, сжимающая кисть, дрожит, глаза наливаются кровью, а сама она становится тонкой, словно бумажный лист, который может унести малейшим дуновением ветра.
Такое напряжение духа и сил могло истощить человека до смерти.
Но стоило сяоцзе съесть обед и погрузиться в горячую воду, как бодрость возвращалась к ней. Ночью — учёба, днём — состязания, ночью — снова учёба. В этом бесконечном круговороте сяоцзе день ото дня становилась всё суше.
Однако она не выглядела увядающей или немощной, напротив — она сияла всё ярче.
А-Лэ глубоко вздохнула и сказала:
— Сяоцзе так усердно трудится, А-Лэ тоже нельзя отставать.
Чу Чжао протянула руку и коснулась щеки А-Лэ:
— Напишу ещё одну страницу и закончу. Помимо учёбы нужно заботиться о здоровье. Давай ляжем пораньше, а утром не забудь разбудить меня на тренировку по стрельбе.
А-Лэ кивнула:
— Сяоцзе, не беспокойся. — И добавила: — Когда придёт время, сяоцзе сразится с этими людьми в искусстве стрельбы. Будешь пускать стрелу за стрелой, без единого промаха, чтобы они пролетали у самых их лиц. И будешь спрашивать: «Страшно вам? Страшно?»
Чу Чжао весело рассмеялась.
— А-Чжао-сяоцзе, А-Чжао-сяоцзе! — Радостно вошла служанка, держа в руках лист бумаги.
Эта служанка не принадлежала к свите Чу Чжао, она пришла от Чу Кэ.
Чу Кэ был книжником и считал себя утончённым человеком, поэтому и его служанки должны были уметь читать и писать. Впрочем, в повседневной жизни эти навыки им были не нужны: Чу Кэ не брал их с собой на встречи с друзьями, а дома не проверял их успехи. Ему лишь требовалось, чтобы, когда он читает, пишет или слагает стихи, служанки могли понять его, а затем восхвалять и восхищаться им.
Однако в этот раз их умения пригодились.
Чу Чжао велела А-Лэ привести их на место состязаний, чтобы они вели записи, переписывали рукописи и отвечали за сбор материалов для книг.
Чу Чжао посмотрела на служанку и с улыбкой спросила:
— Почему ты ещё не спишь? Если не закончила сегодняшние дела, встань пораньше завтра, не стоит засиживаться допоздна.
Служанка вздохнула с некоторым чувством. Когда А-Чжао-сяоцзе только появилась в доме, А-Кэ-гунцзы невзлюбил двоюродную сестру и запретил служанкам приближаться к ней, чтобы те не набрались от неё грубости и поверхности.
Позже А-Чжао-сяоцзе сначала побила Лян-сяоцзе, затем украла из дома деньги и сбежала, а вернувшись, через несколько дней избила А-Кэ-гунцзы так, что тот не мог показаться людям на глаза. Она действительно была и свирепой, и грубой.
После того как к дверям стали приходить люди, желающие состязаться с А-Чжао-сяоцзе, А-Кэ-гунцзы и Чу Тан-сяоцзе попрятались. Служанкам прятаться было некуда, и их забрала к себе Чу Чжао-сяоцзе.
Но та не стала их унижать или бить, а дала им работу.
Поначалу от волнения они всё путали и ничего не успевали, но Чу Чжао-сяоцзе не ругала их, а велела делать всё не спеша.
А теперь она первым делом спросила, почему они не отдыхают.
На самом деле А-Кэ-гунцзы тоже был весьма нежным юношей, он называл их сестрицами и часто приносил с улицы сладости и безделушки, да и приятных слов они слышали немало.
Но почему-то именно от этого вопроса А-Чжао-сяоцзе сердце служанки смягчилось.
— Я уже ложусь, просто подготовила всё, что завтра нужно отправить в печать, — тихо ответила служанка и тут же просияла: — Сяоцзе, ты посмотри на эти дни.
Она положила лист на стол. А-Лэ вытянула шею и, увидев кружочки и крестики, поняла, что это записи побед и поражений.
— Сяоцзе, за эти три дня ты в каждом ежедневном поединке выигрывала на один раз больше, чем в предыдущий, — радостно сообщила служанка.
Чу Чжао рассмеялась:
— Вот и славно.
«Всего лишь на одну победу больше каждый день — разве это так хорошо? Стоит ли этой служанке так радоваться?» — А-Лэ подумала, что столичные служанки ведут себя как деревенщины. Она фыркнула:
— Сяоцзе и впредь будет выигрывать всё больше и больше.
Раньше служанка сочла бы такие слова А-Лэ грубыми — как можно столь прямолинейно хвалить свою хозяйку, это ведь нижайший уровень. Но в этот миг она не почувствовала ничего неуместного.
Она и сама никогда не думала, что будет так радоваться за девушку, которая каждый день выигрывает лишь на один поединок больше, чем вчера.
Да-лао-е — прославленный министр, Чу Тан-сяоцзе известна всему городу своим умом. Служанка не была невежественной деревенщиной, не видевшей мира.
Её взгляд упал на стол, где высились стопки книг и бумаги, лежали шахматные таблицы и стёртые до основания кисти.
Эта увеличивающаяся день ото дня череда побед была тем, что девушка вырвала ценой огромных усилий.
Увидеть плоды своих трудов — вот что волнует больше всего.
— Сяоцзе, — она посмотрела на Чу Чжао нежным, но твёрдым взглядом, — вы будете побеждать всё чаще.
Чу Чжао улыбнулась, лицо её было спокойным:
— Пока я не боюсь состязаться, я не буду проигрывать вечно.
В той жизни она училась, чтобы угодить мужчине, и из-за мужчины всё забросила. Теперь она вновь бурно пустила ростки, и на этот раз не ради того, чтобы нравиться мужчине, а чтобы самой завоевать себе доброе имя.
Когда люди заговорят о ней, они не скажут: «Эта бесполезная дочь Чу Линя».
И не скажут: «Каков никчёмный отец, такова и никчёмная дочь».
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
