Мэн Тинхуэй тихо вздохнула, достала из рукава платок и протянула ей:
— Не стоит так изводить себя, в мире полно достойных мужчин, взять хотя бы того же сяовэя Ди…
Шэнь Чжили резким движением отбила ее руку, дрожа всем телом.
Тихо звякнул лошадиный колокольчик. Слуга семьи Шэнь наполовину высунулся из-за кузова повозки:
— Старшая госпожа.
Мэн Тинхуэй убрала платок. Видя, что выражение лица Чжили не такое, как обычно, а слезы так и катятся градом по припудренным щекам, она на мгновение лишилась дара речи. Кто знает, что подумают люди из резиденции Шэнь, увидев подобную картину.
Шэнь Чжили подняла рукав, утирая щеки, судорожно глотнула холодного ветра и зашагала прочь. Перед тем как сесть в повозку, она обернулась и бросила на Тинхуэй взгляд, но в итоге так ничего и не сказала — лишь откинула занавеску, забралась внутрь и уехала.
Позади подошли слуги из резиденции Ляо, почтительно осведомившись, не подать ли экипаж, чтобы отвезти ее обратно в служебную резиденцию.
Только тогда Тинхуэй почувствовала, как заледенели ее руки и ноги. В глубине души она понимала, что ей не следовало обо всем этом знать, но по нелепой случайности тайна открылась ей. Испытав легкую досаду, она лишь спустя долгое время обернулась, кивнула слуге и, сев в повозку семьи Ляо, отправилась в обратный путь.
На улице Сицзинь только-только открылся ночной рынок. Фонари горели так ярко, что казалось, будто наступил день. Издалека доносились крики зазывал из всевозможных лавок, а ночной ветер, смешанный с ароматами фруктов и мяса, заставил ее слегка впасть в забытье.
Экипаж проехал по мосту Дуншицзы. Внизу беззвучно текли спокойные воды реки; мелкая рябь отражала граненые, похожие на зеркальные, блики, отчего ночь казалась еще глубже.
В столице царило такое процветание, подлинная картина великого спокойствия. На улицах все улыбались: маленькие девочки и юноши носились, держась за руки, и со смехом играли; взрослым же было достаточно наградить их купленной на ночном лотке засахаренной сливой, чтобы дети запрыгали от восторга.
Внезапно она почувствовала себя здесь чужой.
Она ведь самый обычный человек, но такой простой, мирной жизни она никогда не знала. Кто ее отец и мать — ей неведомо; что такое семейное счастье — она не понимает. Все эти годы она была лишь одинокой тенью при свете тусклой лампы, ютившейся в пустой комнате.
Даже на роскошных пирах в резиденциях высокопоставленных сановников, пусть она и продолжала неустанно улыбаться, в глубине души она так и не смогла влиться в круг этих отпрысков знатных родов, получивших свои должности по наследству.
В этом огромном мире, на кого ей опереться? На кого положиться?
Даже позволить себе такую своенравную роскошь, как Шэнь Чжили — напиться и плакать из-за любви, — было для нее немыслимо абсурдным и непозволительным поступком.
Она, у которой нет абсолютно ничего, угораздило же ее влюбиться в того, в чьих руках находится вся Поднебесная.
Проливать слезы от того, что тоскуешь по человеку, но не можешь быть с ним — это лишь в высшей степени бесполезное расточительство.
Какое у нее вообще есть право убиваться от горя из-за того, что она не может его заполучить?
Ветер колыхнул занавеску экипажа. Колеса скрипнули, и повозка неожиданно остановилась.
Выглянув в щель между шторами, она увидела, что они находятся в районе Гунъюаня за вратами Красной Птицы. Шумный рынок остался позади, дорога была широкой и темной. Дорогу экипажу преградил дворцовый младший евнух:
— Устный указ наследного принца: левому увещевателю Мэн Тинхуэй немедленно явиться в Восточный дворец для аудиенции.
Слуга резиденции Ляо отпустил вожжи, не зная, как поступить.
Мэн Тинхуэй уже откинула занавеску и спустилась на землю. Отослав слугу обратно, она обратилась к евнуху:
— Прошу, показывай дорогу. Тот быстрым шагом свернул и пошел вперед; она последовала за ним. Только миновав Императорскую улицу, она спросила: — Осмелюсь спросить, откуда Его Высочеству наследному принцу было известно, что я проеду именно здесь?
Евнух лишь покосился на нее, не ответил и прибавил шагу.
Так они шли против ночного ветра прямо к дворцовым вратам. Приблизившись к Восточному дворцу, она подняла руки, чтобы поправить прическу и одернуть платье, и лишь затем вслед за провожатым поднялась по ступеням.
Внутри зала стояло обжигающее тепло.
Как только створки дверей за ее спиной сомкнулись, она поклонилась сидящему на возвышении:
— Ваше Высочество.
Ин Гуа сидел, слегка откинувшись, одной рукой быстро листая лежащие на столе доклады. Не поднимая глаз, он произнес:
— Хорошо ли вино в доме Ляо?
Она понимала, что он точно знал, что она была в резиденции Ляо, иначе не велел бы ждать ее у Гунъюаня. И еще лучше она понимала, что смысл его слов кроется вовсе не в вопросе — в них сквозило густое осуждение, словно ее визит к Ляо был каким-то гнусным проступком.
Поэтому она опустила взгляд и промолчала.
Он спросил снова:
— В чем заключаются обязанности левого увещевателя?
Будь она хоть трижды глупа, и то поняла бы, что чем-то вызвала его гнев. Сделав полшага вперед, она тихо ответила:
— В ведении находятся увещевания и наставления. Если в государственных делах допущены упущения, если министры или сотни чиновников не соответствуют своим должностям, если в Трех ведомствах или сотнях управлений есть нарушения, все это подлежит исправлению через увещевание.
Он, наконец, поднял на нее глаза:
— Не прошло и трех месяцев с твоего вступления в должность, а ты уже смеешь посещать пиры в резиденции Ляо Цунгуана?
Она поджала губы, не говоря ни слова.
Внезапно он взмахнул рукой и швырнул доклад, который с глухим стуком упал к ее ногам. Ледяным тоном он отрезал:
— Сдается мне, оказавшись в Секретариате, ты вовсе забыла, кто ты такая.
Не проронив ни звука, она наклонилась и подняла доклад. Еще не взглянув на него, в глубине души она уже смутно обо всем догадалась. Раскрыв документ и лишь бегло скользнув по нему взглядом, она прикрыла глаза; на ее губах мелькнула холодная усмешка.
Доклад был подан Янь Соу из Палаты цензоров. В нем он обвинял ее в слишком тесном общении с Ляо Цунгуаном. А поскольку чиновникам-увещевателям двух ведомств строжайше запрещалось вступать в сговор, Янь Соу предлагал впредь запретить ей входить во Внутренний двор и иные места решения государственных дел, а также лишить права пользоваться главными вратами при входе в Законодательную палату.
Она закрыла доклад, немного подумала и произнесла:
— Мелкие чиновники Палаты цензоров в конце каждого месяца вынуждены искать хоть какие-то поводы для составления обвинительных докладов, иначе им не сдать свой «урок». Ваше Высочество должны понимать это лучше, чем эта подданная. Полагаю, Ваше Высочество и не собирались ограничивать меня согласно методам, изложенным в этом докладе. Только вот эта подданная не понимает, отчего Ваше Высочество так разгневаны.
Его брови резко взлетели вверх, а каждое слово обрушилось на нее, словно перекатывающийся ледяной прилив:
— Сколько женщин-чиновников было в прошлых династиях? Кто из них, как ты, мог всего за год службы достичь чина пятого ранга? Ты вхожа в Секретариат и Цензорат, обладаешь властью увещевать во Внутреннем дворце. Знаешь ли ты, сколько людей в этих двух ведомствах спят и видят, чтобы ты оступилась хоть на шаг, чтобы посмотреть, как ты жестоко разобьешься?!
Ее лицо оставалось безмятежным. Слегка кивнув, она ответила:
— Эта подданная, разумеется, знает. Только я не понимаю: даже если я жестоко разобьюсь, это будет лишь мое личное дело. Отчего Ваше Высочество так разгневаны?
Лицо Ин Гуа застыло, брови сурово сдвинулись. Спустя долгое мгновение он отодвинул стол, поднялся и спустился к ней.
Она стояла, спрятав руки в рукава, с опущенной головой, глядя, как черные сапоги приближаются к ней и останавливаются в полушаге. Вскинув ресницы, она произнесла:
— Если Ваше Высочество разгневаны из-за того, что я сблизилась с Ляо Цунгуаном, то можете последовать докладу Янь Соу и запретить мне входить во Внутренний дворец и другие места государственных дел. Эта подданная не скажет ни слова в свое оправдание.
Янь Соу был лично выдвинут Гу Цинем и много лет состоял в Восточной партии. Хоть в этом докладе он формально обвинял ее в излишнем общении с Ляо Цунгуаном, скрытый смысл был явно направлен против того, что Наследный принц оказывает ей слишком много милости. И она ни на миг не верила, что Янь Соу написал этот доклад сам, без чьей-либо указки за спиной.
Раз уж даже она это подозревала, как он мог не сомневаться? Учитывая его нынешние, натянутые до предела отношения со старыми сановниками Восточной партии, он ни за что бы не удовлетворил просьбу Янь Соу об отстранении ее от государственных дел.
Он молчал. Она по-прежнему стояла с полусклоненной головой, но редкий свет в ее глазах постепенно холодел.
Пусть она и служила в Секретариате и во многом поддерживала наследного принца, но она никогда не думала по-настоящему враждовать с сановниками Восточной фракции — в конце концов, служа в одном дворце, различие в политических взглядах не должно становиться причиной бедствий партийной борьбы. Однако она никак не ожидала, что эти люди примут ее за слабую и покорную жертву, решив, что парой обвинительных докладов смогут запугать ее и заставить отступить!
Пока она была погружена в свои мысли, она начала:
— Ваше Высочество, эта подданная…
Его сурово сдвинутые брови вдруг расслабились, и он перебил ее:
— Покинь зал.
Она невольно подняла голову.
Опять то же самое, что и в прошлый раз: гнев вспыхнул и исчез, его настроение менялось стремительно, волна за волной.
Только сейчас она начала недоумевать, что же стоит за этой его постоянной сменой отношения к ней в последнее время. Она думала и так, и этак, но не осмеливалась копать глубже, боясь, что просто принимает желаемое за действительное.
Он был намного выше нее; глядя на нее, он опустил глаза, и необычный цвет его зрачков еще сильнее околдовал ее сердце. В памяти невольно всплыли те мысли, что одолевали ее на шумной улице перед рынком.
От этого она вдруг почувствовала растерянность.
Тихо кашлянув, она осторожно спросила:
— Это не такое уж важное дело. Вашему Высочеству достаточно было прислать кого-нибудь, чтобы отчитать меня. К чему было вызывать эту подданную в Восточный дворец среди ночи?
Выражение его лица слегка изменилось. Он не ответил на ее слова, но не сводил глаз с ее лица.
Встретившись с ним взглядом, она тут же понизила голос и медленно произнесла:
— Ваше Высочество, когда я возвращалась, я проезжала по мосту Дуншицзы и видела, как оживлен ночной рынок на улице Сицзинь… Тогда я подумала: как было бы хорошо прогуляться там вместе с Вашим Высочеством.
Он слегка прищурился, в глубине его глаз таился холод, отвергающий людей за тысячу ли. Его губы едва дрогнули, словно он собирался что-то сказать.
Не дав ему заговорить, она изогнула губы в улыбке и поспешно добавила:
— Ваша слуга просто замечталась и несет вздор. Прошу, не ругайте меня снова, Ваше Высочество.
Он и впрямь не стал ее отчитывать. Напротив, пристально глядя на нее, он медленно спросил:
— Почему именно со мной?
Не выдержав этого взгляда, способного, казалось, видеть людей насквозь, она тут же опустила глаза. Сердце ее трепетало. Лишь спустя долгое время она разомкнула губы и с улыбкой произнесла:
— Я бы рада ответить на вопрос Вашего Высочества, да только не смею нарушать священный запрет на имена императрицы и Пин-вана.
Будучи человеком в высшей степени умным и проницательным, он не мог не понять ее намека. Но он лишь отвернул голову и после долгой паузы сказал:
— Ты выпила лишнего в резиденции Ляо. Возвращайся поскорее отдыхать.
Она ожидала такой реакции. Тихо отозвавшись, она сложила руки в поклоне и медленно попятилась к выходу из зала.
Снаружи сгустился густой ночной туман, скрыв редкие звезды на небе и раскидистые деревья на земле. Туман пропитал ее сердце влажной тяжестью; ее глубокое чувство отзывалось капля за каплей холодом.
А внутри зала ярко горели свечи, освещая длинный доклад на столе за плотно закрытыми высокими дверями. Пламя отбрасывало на его лицо то свет, то тени. Два алых иероглифа на бумаге были выведены дерзко и властно.
«Лю», «бовь».
Она сказала…
Что любит его.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
