— Что ты здесь расселся? — сердито выкрикнула Бу Шулинь.
Цуй Цзиньбай смотрел прямо перед собой, по-прежнему сидя непоколебимо:
— Жду, когда ты остынешь.
Остыну?
Бу Шулинь повысила голос:
— Когда я вижу тебя, мой гнев только растет!
— Можешь не смотреть, — ответил Цуй Цзиньбай.
Бу Шулинь: …
Ей вспомнилось, как когда-то, желая избежать брака с принцессой, она намертво прицепилась к Цуй Цзиньбаю и целыми днями околачивалась в Далисы. Тогда он сказал почти то же самое — мол, видя ее, не может спокойно работать. В тот раз она принялась его поддразнивать, утверждая, будто он тайно влюблен в нее и потому поддается ее влиянию. Лишь под его леденящим взглядом она сменила тон и предложила ему просто на нее не смотреть.
Возмездие наступило так скоро. Сейчас она чувствовала лишь раскаяние, глубочайшее раскаяние!
Как же ей хотелось повернуть время вспять — уж тогда-то она точно не стала бы провоцировать эту приставучую ириску!
Самому себе вредить — жизни не видать1; Бу Шулинь оставалось лишь, утратив всякую волю к жизни, лежать на кровати подобно трупу, отрешенно глядя в полог.
Просидев в тишине четверть часа, Цуй Цзиньбай, решив, что Бу Шулинь пора бы уже успокоиться, слегка кашлянул, привлекая внимание, и заговорил:
— А-Линь, давай перестанем ссориться, ладно?
— Кто это с тобой ссорится? — Бу Шулинь снова закатила глаза.
— В наших отношениях ты первая привязалась ко мне. Я отказывал, избегал и даже убеждал тебя оставить эту затею. Но ты продолжала стоять на своем. Как же ты можешь, взбаламутив мое сердце, что прежде было подобно тихой заводи, а теперь превратилось в бушующие волны, пытаться выйти сухой из воды и отступить? — тихо произнес Цуй Цзиньбай. — С малых лет я следовал наставлениям предков. Не смею величать себя благородным мужем, но я чту Три главных принципа и пять постоянных добродетелей2, и не позволил бы себе ни малейшей грубости даже с девушкой, не говоря уже о том, чтобы отдать сердце юноше.
Эти греховные мысли появились у меня лишь из-за тебя. Если бы не твои дерзкие и откровенные заигрывания, разве я стал бы принимать всё близко к сердцу, разве пробудились бы во мне чувства?
Ты сделала меня таким, так что даже не надейся спастись в одиночку.
На самом деле он понимал, что Бу Шулинь, возможно, вовсе не питает склонности к мужчинам. Она лишь использовала его как щит, чтобы избежать участи мужа принцессы. Но теперь он уже не мог повернуть назад, и если Бу Шулинь решит уйти, что же ему делать?
Бу Шулинь крепко зажмурилась. Ей нечего было возразить на слова Цуй Цзиньбая — она сама во всем виновата.
К тому же, превратить образцового наследника знатного рода в смиренного беднягу, открыто признающего себя «разорванным рукавом», было поступком, за который она испытывала глубокое чувство вины. Но она не могла ответить Цуй Цзиньбаю взаимностью.
Хотя, если рассудить здраво, неужели она и впрямь была совершенно равнодушна к нему?
Вовсе нет. Он был настолько выдающимся человеком, что сколько девушек в столице втайне вздыхали по нему? У него не было дурных привычек, он вел безупречный образ жизни, был изысканно вежлив и к тому же относился к ней со всей душой.
— Что касается нас, давай вернемся к этому обсуждению, когда семья Бу сможет благополучно завершить свои дела, — она не стала бросаться пустыми словами о том, что они оба мужчины, ведь Цуй Цзиньбаю было совершенно неважно, мужчина она или женщина. — Если до того времени ты встретишь ту, кто будет тебе по сердцу, или поймешь, что у нас всё равно не может быть счастливого конца, и захочешь уйти — я не стану тебя винить.
Цуй Цзиньбай взволнованно вскочил, бросился к постели Бу Шулинь, и его глаза ярко заблестели:
— Ты… твои слова значат, что ты согласна заключить со мной помолвку?
Бу Шулинь: …
Бу Шулинь терпеливо пояснила:
— Я вовсе не это имела в виду. Я говорю о том, что, пока в семье Бу не наступит покой, я не стану касаться вопросов брака. Благополучие рода Бу для меня важнее личных чувств, и я ни за что не позволю своим привязанностям навлечь беду на себя и а-де.
К тому же, мы с тобой… мир этого не потерпит, и Бися этого не потерпит. Только тайцзы-дянься… возможно, еще сможет помочь. Неизвестно, сколько еще ждать того дня, и я не знаю, дождешься ли ты…
— Дождусь! Сколько бы ни потребовалось времени, я готов и буду ждать тебя, — поспешно воскликнул Цуй Цзиньбай.
Бу Шулинь посмотрела на него:
— Тогда на том и порешим.
— Раз уж ты просишь меня ждать, то и относиться ко мне должна иначе. У меня есть лишь одно условие, — воспользовался случаем Цуй Цзиньбай.
— Сначала скажи, какое, — Бу Шулинь не спешила соглашаться.
— Впредь не смей потворствовать своей любви к вину и женщинам, — строго произнес Цуй Цзиньбай.
— Я по природе своей праздный повеса. Если я перестану пить и заглядываться на красавиц, а стану таким же прилежным, как ты, разве Бися потерпит меня? — тут же нашлась с оправданием Бу Шулинь. В этом заключалась ее жизнь, за десять с лишним лет это вошло в плоть и кровь. Ей это нравилось, и как теперь от этого отказаться?
Сжав губы, Цуй Цзиньбай вынужден был отступить:
— Ты можешь посещать подобные заведения, но не смей позволять кому-либо приближаться к твоему телу.
Если, придя в цветочный дом, не обнять нежную и дорогую красавицу, то в чем же тогда удовольствие? Идти туда просто ради вина?
Однако, встретившись с тяжелым, безжизненным взглядом Цуй Цзиньбая, Бу Шулинь лишь небрежно бросила:
— Хорошо, хорошо, я постараюсь, насколько это возможно.
— Не «постараюсь», а обязательно! — здесь Цуй Цзиньбай не намерен был уступать ни на йоту.
Бу Шулинь замолчала.
Цуй Цзиньбай почувствовал себя крайне обиженным:
— До встречи с тобой я никогда ни с кем не сближался. Возле меня нет ни единой служанки, даже слуги не смеют касаться меня. Что же до ведомства музыкальных и танцевальных артистов или увеселительных кварталов — я и шагу туда не делал. А ты…
Договорив, Цуй Цзиньбай уставился на Бу Шулинь своими ясными глазами, в которых, казалось, застыло одно-единственное слово: «Распутница!»
Под его взглядом Бу Шулинь стало не по себе. Судя по словам Цуй Цзиньбая, она выглядела как настоящий повеса, прошедший через сотни битв, в то время как он сам оставался чист и непорочен, словно лед и нефрит.
— Ладно-ладно, не пойду я больше никуда, — нетерпеливо отмахнулась Бу Шулинь.
Только тогда на лице Цуй Цзиньбая появилось подобие улыбки. Он присел на край кровати, сосредоточенно глядя на нее:
— Тебе точно не нездоровится?
— Когда из тебя вынимают сердце и печень, разве может быть иначе? — хмуро отозвалась Бу Шулинь.
— Если тебе и впрямь так нравятся песни и танцы, я могу пригласить для тебя мастеров, чтобы они развлекли тебя, но только при условии, что я буду рядом, — немного смягчился Цуй Цзиньбай.
Бу Шулинь выдавила фальшивую улыбку:
— Благодарю за твое великодушие.
Словно не заметив ее сарказма, Цуй Цзиньбай с улыбкой ответил:
— Достаточно и того, что ты знаешь о моем великодушии.
Этот диалог…
Слушая всё это, Бу Шулинь казалось, будто они с Цуй Цзиньбаем поменялись ролями. Всё это звучало так, словно муж хвалит свою законную жену…
Однако атмосфера между ними наконец-то наладилась.
На следующий день Шэнь Сихэ отправилась навестить Сюэ Цзинцяо и к своему удивлению обнаружила там Бу Шулинь. Она никак не ожидала, что та сама явится к ней.
Встретившись взглядом с Шэнь Сихэ, Бу Шулинь слабо улыбнулась — она была здесь не по своей воле.
— А-цзе, ты пришла помочь мне примерить свадебное платье? — стоило Сюэ Цзинцяо увидеть Шэнь Сихэ, как ее глаза радостно засияли.
Бу Шулинь скривила рот. Эта девчонка перед другими ведет себя так, будто готова вцепиться в лицо, и тот, кто не видел ее злой стороны, непременно примет ее за саму добродетель.
— Да, пришла посмотреть, впору ли тебе наряд, — кивнула Шэнь Сихэ.
На самом деле она пришла составить компанию Сюэ Цзинцяо и заодно проверить, не упущено ли чего, ведь послезавтра должен был состояться день большой свадьбы Сюэ Цзинцяо и Шэнь Юньаня.
Сюэ Цзинцяо не владела искусством шитья и вышивки, поэтому свадебное платье в спешке изготовили швеи из особняка Сюэ. Разумеется, в нем не было никаких изъянов.
- Самому себе вредить — жизни не видать (自作孽，不可活, zì zuò niè, bù kě huó) — если человек сам совершает дурные поступки, навлекающие беду, то спастись невозможно. ↩︎
- Три главных принципа и пять постоянных добродетелей (三纲五常, sān gāng wǔ cháng) — основополагающие этические нормы конфуцианства, определяющие отношения в обществе и семье. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
